Волгоградское региональное отделение Российской Объединённой Демократической Партии "ЯБЛОКО" 
 
Официальный сайт
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Назад на первую страницу Занести сайт в Избранное Послать письмо в Волгоградское Яблоко Подробный поиск по сайту 18+

Всем, кому интересна правда

ЯБЛОКО
nab
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
   
ВЕКОВАЯ МЕЧТА РОССИИ!
ПОРЯДОК ПОДСЧЁТА ГОЛОСОВ
ВОЛГОГРАДСКОЕ «ЯБЛОКО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВИДЕОМАТЕРИАЛ «КОПИЯ ПРОТОКОЛА» В ПОМОЩЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ ВЫБОРОВ
СУД ПО ИСКУ "ЯБЛОКА" О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ В ВОЛГОГРАДСКУЮ ГОРОДСКУЮ ДУМУ
ГРИГОРИЙ ЯВЛИНСКИЙ В ВОЛГОГРАДЕ
новое на сайте

[31.12.2010] - ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕАЛЬНО ИЗМЕНЯЕТ МИР

[20.12.2010] - «БРОНЗОВЕТЬ» В «ЕДИНОЙ РОССИИ» СОВЕРШЕННО НЕЧЕМУ И НЕКОМУ, ОНА МОЖЕТ ТОЛЬКО ЗАГНИВАТЬ И РАЗЛАГАТЬСЯ

[22.04.2010] - РОССИЯ - МИРОВОЙ ЛИДЕР В РАБОТОРГОВЛЕ

рассылка
Подпишитесь на рассылку наших новостей по e-mail:
наша поддержка

российская объединённая демократическая партия «ЯБЛОКО»

Персональный сайт Г.А. Явлинского


Природа дороже нефти

Help to save children!
Фракция «Зелёная Россия» партии «ЯБЛОКО»

Современный метод лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения

Александр Шишлов - политик года в области образования

Московское молодёжное "Яблоко"

За весну без выстрелов

Начало > Культура > Публикация
Культура

[21.12.2020]

ДМИТРИЙ БЫКОВ: ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ

Дмитрий БЫКОВ: поэт, писатель, журналист, педагог, наше российское культурное достояние 21 века

ТЕКСТ, ВИДЕО, КОММЕНТАРИИ

Дмитрий БЫКОВ:


Жванецкого любили не за то, что он высмеивает и бичует. Парфёнов его спрашивает: «Вы же понимаете, что были самым смелым?» Тот отвечает: «Нет, не понимаю». Да он и не был, мне кажется, самым смелым. Мне кажется, что он был самым добрым из русских сатириков.

Он любил нас за то, что мы такие, какие есть, он возвращал нам это чувство общности. И Жванецкого так любили в 90-е, потому что он напоминал атмосферу советского концерта Райкина, на котором все сидят, слушают безусловно смешные тексты. Но Райкин — свой, и он одинаково свой и для взяточника, и для диссидента. Вот как это объяснить?..

Но именно эта советская корпоративность была тотальной. У Жванецкого это было коренным убеждением, потому что, помните, в «Пластинке Розенбаума» он написал, что популярность Розенбаума — это верификация качества: хор не может петь фальшиво.

С моей точки зрения хор очень часто поёт фальшиво; бывает так, что рота идёт не в ногу, а поручик Ромашов в ногу… Напоминаю, что эта метафора восходит к купринскому «Поединку».

Но как к этому ни относись, приходится признать, что ощущение хора, ощущение слаженной, связанной горизонтальными связями страны в России доминирует. Я помню очень хорошо: мы в поезде ехали, и надо было какой-то женщине уступить полку, и уступающий человек сказал: «Мы же не в Америке. Мы-то уступим». Это притом, что до американского милосердия, американской готовности помочь большинству из нас ещё прыгать и прыгать!.. Но ощущение «мы такие, нас не трожь, мы другими не бываем» очень живо. И у тех, кто смотрел Райкина, оно было. Мы все такие. Мы любим Жванецкого за то, что он возвращал нам это ощущение. Ощущение вредное, плохое, ужасное, но необходимое…

                                                  * * *

«Вопрос о том, как преподавать классику сегодня. Для чтения «Онегина» нужен словарь. Чем могут захватить образы, отношения и ситуация современных детей? Как развить чувство языка?»

Видите, я категорически убеждён, что из всей русской литературы тексты Пушкина и Толстого устарели в наименьшей степени. Пушкин понятен без всякого объяснения реалий; кроме того, к вашим услугам комментарий Лотмана — доступный и точный. Мне кажется, как раз главная беда России в том, что её литература не устаревает. Цикличность всех ситуаций и их повторяемость наводит на горькие размышления среди печальной их семьи. Но, прежде всего надо объяснить детям, что узловым элементом русского романа девятнадцатого столетия является дуэль лишнего человека со сверхчеловеком. И впервые она представлена у Пушкина. Просто человек русскую литературу никогда не интересовал. Сверхчеловек — это Ленский; по крайней мере, он имеет такие потенции, а лишний человек — Онегин. Потом та же дуэль разыграна между Печориным и Грушницким, потом — между Павлом Петровичем и Базаровым, потом — между Лаевским и фон Кореном. До того, но как бы в стороне от мейнстрима, между Пьером и Долоховым.

Почему это происходит, понятно: в России можно быть либо лишним человеком, либо сверхчеловеком. Лишний человек — это всегда такой немножко наполеончик, «столбик с куклою чугунной», что Долохов, что Онегин — это представители русских наполеончиков. И, конечно, отношение к этим героям всегда у русской литературы крайне скептическое, потому что кроме того, как презирать, они больше ничего не умеют. Вот если с детьми построить разговор так, заодно затронув проблему презрения, — да, это очень хорошо.

                                                  * * *

«Вы много говорили про стокгольмский синдром у Достоевского и многих советских узников. А что вы думаете про Короленко? Он не был приговорён к казни, однако есть и параллели: без суда на север, север заменили на кронштадтскую шарашку (это, конечно, нельзя назвать шарашкой, но я вас понимаю). Потом Сибирь. Сибирские рассказы Короленко мне показались пострашнее «Мёртвого дома» Достоевского…»

Обратите внимание, что они страшны не за счёт страданий героя, а за счёт колорита сибирской жизни. И «Чудная», и «Сон Макара» — это не про Короленко. «Чудная» — про ссыльную, рассказ про Макара независим от политических убеждений, у Макара их нет. Макар — это несчастный забитый крестьянин, который богом всё равно оправдан за всё. Короленко рисует чудовищную картину жизни масс, и в «Истории моего современника» это есть. Он себя не очень любит описывать. Его интересовали другие люди. В себя он, мне кажется, не заглядывал. Именно поэтому гениальные тексты Короленко — это его судебные очерки, откуда что берётся: это такой холодный блеск стиля. Это есть в очерке о кишинёвском погроме («Подвал № 13» [«Дом № 13»], насколько я помню, он называется), и в «Деле мултанских вотяков», и в «Сорочинском деле [трагедии]», и «Деле Бейлиса», и в письмах Луначарскому, и в «Бытовом явлении», конечно.

Короленко — отец нового журнализма, отец документального романа. То, что стали делать потом в Америке в 60-е годы — это наследие русского судебного журналиста, перенесённое на нейтральную почву. А вот этот ледяной нейтральный стиль, которым это написано, даёт сто очков вперед художественной прозе Короленко. У Короленко стокгольмского синдрома не было по понятным причинам: у него были конкретные убеждения в отличие от Достоевского, у которого они были крайне расплывчаты. Он про эту власть всё хорошо понимал. Кстати, и про большевиков он всё понимал тоже, но, по крайней мере, про царскую власть после дела Бейлиса у него не было совершенно никаких иллюзий.

Поэтому какой там стокгольмский синдром? Не говоря уж о том, что его не особенно миловали. Он регулярно от царской власти получал свои ярлыки и свои репрессии. Иной вопрос, что в 1919 году Ленин был сильно разочарован его позицией и его мнениями (имею в виду то знаменитое письмо Горькому от 1919 года, сентябрьское). Но, опять-таки, обратите внимание, что никаких репрессий насчёт Короленко не последовало.

Короленко был святой для русской либеральной аудитории, и я думаю — кстати, Бруштейн об этом тоже пишет, что из всех людей, нравственно чистых, он один не производит впечатления брезгливости, он нравственно гигиеничен. Он действительно ни в чём дурном не замешан. Не зря Чехов говорил: «Хороший писатель Короленко, но какой хороший был бы, если бы хоть раз изменил жене». Так он говорил, насколько я помню, Гиляровскому. Да, может быть, действительно, прибавилось бы глубины, но убавилось нравственной чистоты.

Чуковский же пишет, что Короленко производил впечатление колоссальной нравственной зрелости, нравственной цельности, абсолютной нравственной гигиены. Это очень симпатичный человек. Другое дело, что, конечно, «Слепой музыкант» — абсолютно сентиментальная повесть, как и «Янко-музыкант» у Сенкевича. Но, конечно, документальная проза Короленко — это просто высший класс! Во-первых, он пионер в этом жанре. Во-вторых, должен вам сказать, более интересного чтения, чем «Мултанское дело», в русской документальной журналистике просто нет. Убийство этого нищего и его обнаружение — это так страшно написано. Сама эта история очень жуткая. Жуткая она даже не потому, что голову нашли отдельно, в болоте, она там сохранилась. А жуткая она по внезапно проснувшемуся фашизму, который в этих людях, годами живших рядом с вотяками, проснулся. Вот эта ксенофобия, эти страшные последствия национального чувства, которые вот так направлены на чужака и приводят к такому немотивированному, необъяснимому зверству. А потом всё это затихает, как будто ничего и не было.

Ведь мултанские вотяки жили бок о бок с русскими так век и более. И вдруг эти жертвоприношения, дикая экспертиза, кровавый навет… И с делом Бейлиса такая же история. Когда я ещё был допускаем к чтению лекций на журфаке (я ничуть не жалею о тех временах, это были хорошие дети), была у меня такая тема — «журналистика как литература». Журналистика — это передовой отряд литературы, который берётся за вещи, которые художественно пока осмыслены быть не могут, которые нужно осмыслить на уровне фактографии. Невозможно художественно осмыслить (по крайней мере, тогда) резкое разделение на своих и чужих, это зерно ксенофобии, зерно фашизма, которое резко проклюнулось тогда. И, конечно, Короленко осмыслил это художественно и в очерке о кишинёвском погроме, и в деле вотяков, которое он освещал на протяжении четырёх-пяти лет. Конечно, Кони роль свою сыграл, но главную роль, простите, сыграл Короленко, в том числе и в установлении справедливости.

Я уж не говорю о том, что дело Бейлиса — это и Маклаков, и Грузенберг, и Короленко, который собрал огромное количество фактического материала, который эту территорию завода, где работал Бейлис, обследовал тщательным образом. И это потрясающая журналистика — страшная, точная, динамичная. Конечно, Короленко — писатель уникального ума, и его Россия ещё будет открывать не один раз. И какой роман можно было бы о нём написать — не с моими скромными способностями («Истину» про дело Бейлиса), а про то же мултанское дело, хотя Бруштейн внесла свой неоценимый вклад.

                                                  * * *

«Почему Слуцкий написал эти горькие строки:
«Когда мы вернулись с войны,
я понял, что мы не нужны.
Захлебываясь от ностальгии,
от несовершённой вины,
Я понял: иные, другие,
совсем не такие нужны»?»

Я не берусь определить, что двигало Слуцким, но я понимаю эти стихи так: та эволюция, которая произошла в советских победителях, не очень устраивала руководство страны. Их надо было загнать назад на позицию винтиков, а они оказались к этому не готовы. К сожалению, у нас не так много об этом написано, пожалуй, только Некрасов «В родном городе» и Бондарев «Тишина» и «Двое». Пожалуй, «Тишина» — наиболее полный анализ этой нестыковки.

Сейчас вот, как написал мне мой любимый критик Никита Елисеев, готовится к печати переписка Левитанского и Гудзенко. Я думаю, что это будет потрясающе интересный текст. Два фронтовика, пытающиеся встроиться в послевоенный быт… Об этом отчасти написано у Слуцкого, об этом есть у Самойлова в «Памятных записках», но настоящего осмысления этого процесса не произошло. Дед мне рассказывал, что ломались и спивались очень многие, в особенности разведка, которая нечеловеческую храбрость, нечеловеческие риски там проявляла. Она не вписывалась абсолютно…

                                                  * * *

«Почему в России так не любят Евгения Евтушенко?»

Его очень любят. Евтушенко — один из самых известных и цитируемых поэтов. Не любит его определённая прослойка, которая считает более лестным для себя любить и цитировать Бродского. Но Евтушенко никуда не делся, его читают, в некоторых текстах он живее большинства современников, и я могу сказать, что будущее за ним. И я могу сказать почему: Евтушенко никогда себя не обелял. Он, как и Некрасов, свой конформизм сознавал отлично, у него есть свой «Рыцарь на час», и не один. Ему часто было стыдно, он сознавал (хотя и кокетничал, конечно) промежуточность своей позиции. Он горько рефлексировал на тему своей витринности, своей разрешённости, своей доступности (он комплексовал, что не может написать «непонятные стихи»). В общем, он сделал свой душевный разлад фактом большой литературы.

Если бы он пытался его преодолеть (как пытался его преодолеть, например, Рождественский, у которого только в последних стихах прорезался настоящий голос, а так как-то, в принципе…), как-то залакировать эту трещину, то ничего бы не вышло. Он из своей внутренней раздвоенности сделал, пусть и кокетничая ею иногда, настоящую лирическую трагедию, поэтому его стихи будут существовать. Его ячество — это, как он сам говорил, его ответ на «мычество», и, кроме того, это ячество не самоутверждающее. Это ячество весьма критично по отношению к себе. Да и потом, понимаете, Евтушенко очень аутентичен, он выразил себя абсолютно. Как выразил себя Есенин, не убоявшись собственного алкогольного и иного распада, как выразил его Фофанов (я беру людей разного масштаба и разного таланта), как выразил свою внутреннюю драму Лосев: Я есть и в то же время нет. И бьются язычки огня вокруг отсутствия меня…

                                                  * * *

«Была ли предопределена судьба Ариадны Эфрон после её возвращения в СССР, ведь всё начиналось так радостно?»

То, что она была предопределена, это сто процентов! Все возвращенцы были обречены. Другой вопрос, могла ли она избежать этого, стать осведомительницей до ареста, начать закладывать других? Это тоже, кстати, не панацея в советских условиях. Не знаю, она же знала, на что идёт. Ей Бунин сказал — и мне ужасно нравится этот эпизод, я его часто цитирую, — перед отъездом: «Идиотка, девчонка, дура! Куда ты едешь к этим большевикам? К этим уродам? Они тебя арестуют, сошлют в Сибирь, расстреляют! Господи боже мой, тебе 24 года. Если бы мне было бы 24 года — пешком пошёл бы в Россию, ноги стёр бы до колен».

Это бунинские внутренние противоречия естественны и очень мною уважаемы. Это как Толстой идёт по Арбату с Сулержицким, и тот говорит: «Фу, посмотри на этих двух кавалергардов, животные ведь!» Прошли мимо и тот снова: «Левушка, какое счастье! Молодые, красивые, здоровые! Всё бы отдал, чтобы идти сейчас так по Арбату и шпорами звенеть». Или, как говорил сам Толстой: «Я не попугай, чтобы всю жизнь повторять одно и то же», — так он говорил Горькому, когда тот его ловил на противоречиях.

Так что Ариадна Эфрон всё знала. Вернее, она понимала, что это может произойти. А альтернативы не было. Ну а что, остались бы они в Париже. Человеку некуда было бежать в 30-е годы. Резистанс — это тоже, в общем, обречённость. Аля Эфрон — еврейка наполовину, большой шанс, что она участвовала бы в спасении других евреев, выводила бы из облав, переправляла бы их в Швейцарию, расклеивала бы листовки, — непохоже, чтобы Аля уцелела в Париже.

А Цветаева вообще была обречена, «чужая везде». Чудом Набокову повезло уехать в Штаты, и то Алданов помог. А так двадцатый век — это, знаете, как у Некрасова: «Люб тебе, девица, лес вековой: с каждого дерева броситься можно вниз головой»… Помните такую балладу «Выбор»?

                                                  * * *

«Ваше отношение к животным в качестве героев литературы? Детская литература — это прекрасно, но почему к ней относят «Холстомера» и «Каштанку»?»

Нет, «Холстомера» не относят. «В чём сложность создания произведений с четвероногим героем? Неужели мы плохо понимаем зверей?» на самом деле у меня завтра очередная лекция в Свободном университете. Она будет зумовская, но и очно приходят человек 10, которых можно запустить по нынешним условиям. Тема как раз — животные и люди в фантастике двадцатого века; метасюжет, связанный с превращением человека в животного. Эта тема гораздо сложнее.

В «Холстомере», который совсем конечно не детский, и даже для иных взрослых слишком жестокий, вопрос поставлен по-свистовски: человек еху — порочнее, зловоннее, бесполезнее лошади. Гуингнмы — чистые и добрые, а люди — отвратительные и зловонные. Это ходившее по свету тело, евшее и пившее, прогнившее ещё при жизни, одетое в мундир, положили в деревянный ящик, а этот ящик ещё в другой, и ни кожа его, ни кости ни на что не пригодились. А из Холстомера… «радостно выли головастые волченята»…

Это самая моя любимая фраза у всего Толстого: «В овраге у старого леса радостно выли головастые волченята». Какая сила жизни на этой розовой холодной заре, когда мать выхаркивает им мясо и приносит им остатки Холстомера. Кожа пригодилась тоже: мужик содрал кожу и мослы употребил на удобрения…

Это такая толстовская мысль, как говорил Шестов, заключающаяся в требовании всеобщей кроткой животности, если я не путаю цитату. Да, действительно, это требование быть животными — и тогда вы войдёте в царствие небесное. «Как дети»? Нет, это даже ещё слишком легко по Толстому. А вот как звери! Не случайно у него лучше всех умирает дерево, потому что у дерева нет своего «Я» (это я беру рассказ «Три смерти», из которого потом получился роман «Война и мир»).

Мне кажется, что тема «человек и животное», которая в русской литературе чрезвычайно остра, прежде всего, в «Собачьем сердце», «Человеке-амфибии», и так далее, — она всегда как-то разрешается в пользу зверей, потому что звери безгрешны.

Вот был такой Джуро, помните, воспитанный волками, и он говорил, что волки гораздо лучше людей ко мне относились. Был документальный фильм, в котором он в одиночестве воет, сидя на горе и говорит, что «среди волков мне лучше было». Как-то люди в русской литературе всегда хуже: хуже они и «Каштанки», да и Шарик, в общем, пока был собакой, был лучше. Потому что собачье сердце должно быть у собаки, а у человека оно как-то не ахти…

                                                  * * *

«Как вы считаете, при плохой генетике можно ли паре прожить полноценную жизнь без детей? Или традиционные ценности перевесят?»

Это настолько произвольно и настолько зависит от человеческой воли! Я просто категорический противник любых нормативов в жизни семейственной. Как вам хорошо, так и живите.

Во-первых, полностью отрегулировать процесс деторождения невозможно: когда бог даёт, то он уже даёт!.. И вас не спрашивает…

А во-вторых, генетика тут дело двадцать пятое. Это тоже очень непредсказуемо. Хорошо людям вдвоём — можно прожить без детей, хотя в какой-то момент может захотеться. Хорошо усыновлять — усыновляйте. Понимаете, живому всё хорошо, как в классической цитате. Поэтому никаких правил навязанных здесь нет.

Я ненавижу идеологию чайлдфри, но и ненавижу идеологию навязанной многодетности, этот культ детей. Особенно ненавижу эти сеансы хвастовства детьми, сам всё время ловлю себя на этом, сам бью себя по рукам. Это из тех имманентностей, которые надо победить.

Особенно мне ненавистен этот культ, что ради детей надо сохранять семью и ради детей можно воровать и взяточничествовать. Вот эти все «она же мать», все эти crazy-мамы, которые «за своего убью»… Всё это вызывает у меня довольно сложные чувства.

То есть материнские инстинкты я уважаю, но они должны заканчиваться там, где начинается моя личность. «Она же мать» и «они же дети»… Мне это кажется довольно странным типом поведения. Знаете, наверное, почему? Потому что я на своём опыте детства, и на опыте своих детей знаю, что человек рождается готовым.

Вот Лев Толстой, который помнил себя с пелёнок… Кстати, очень многие авторы выводят на основе этого всю его дальнейшую жизнь как «жажду распеленаться». А если говорить совсем серьёзно, то мне кажется, что я в 7-8 лет был взрослее, потому что вызовы, мне противостоявшие, были серьёзными. Поэтому сюсюкать над детьми я совершенно ненавижу, я этого не понимаю. И так же не понимаю делать детям скидки, что «они же дети», и матерям на то, что они матери…

Я бесконечно уважаю матерей, но культ детства, культ матерей мне кажется опасным: дети начинают немножечко забывать о себе. Помните, как Честертон говорил: «Запретив себе запрещать что-либо детям, мы отнимаем у них детство». Довольно хитрая мысль. А что касается завета о плохой генетике…

Что вы можете знать о своей генетике по большому счёту? Другой пример, наверное, что важно: если вы действительно знаете, что у вас есть душевная болезнь непролеченная, то тогда заводить детей довольно безответственно. Но всё-таки мне кажется, что гиперответственность такая полностью лишать себя будущего тоже не совсем справедлива.

                                                  * * *

«Не могли бы вы привести пример ковид-метафоры в литературе, если она существует?»

Ковид-метафоры пока нет, но описание эпидемии — это огромная традиция. Это началось с Тита Лукреция Кара, с Геродота, с геродотовой чумы, которая, как выяснилось, была не чумой, а брюшным тифом, судя по останкам. Потом это в «Декамероне» такая тема чумы и вакхического жизнелюбивого, жизнецентрического такого преодоления. Потом тема эпидемии как наказание за грязную, негигиеничную и неразумную жизнь у Дефо, в «Хронике чумного года». Потом у Пушкина в «Пире во время чумы» по мотивам чужой пьесы острое противопоставление вакхической позиции Председателя и аскетической позиции священника. Ну и потом метафора фашизма в «Белой болезни» Чапека.

Позднее интеллигентность как метафора генетического заболевания у Стругацких в «Гадких лебедях». Это интеллигентность, мокрецовость, очкастость. Там довольно много этих метафор. Просто ковид, понимаете, ещё не осмыслен ни медициной, ни населением. Это действительно болезнь, которая отбраковывает кого-то, но кого — непонятно. Кстати, удивительно, что старики и дети менее уязвимы, хотя все говорили, что старики, а вот российские старики оказались в каких-то отношениях выносливее молодых.

Я понимаю, что нравственную сущность болезни искать нельзя. Эта болезнь, скорее, выделяет героев из числа врачей и формирует их новый передовой отряд. Ленин отличался всегда способностью выделять передовой класс. В 1913 году это был пролетариат, а сейчас совершенно нет. Сейчас это медики, они — передовой отряд общества.

Если делать на кого-то ставку в преобразовании общества (разумеется, мирном), то это будут медики. Потому что они сейчас на передовой, они сейчас главные. Я ими любуюсь откровенно. Медики и учёные. Мне кажется, что здесь есть некоторое поле для размышления, как именно выглядят эти герои времени.

Мне могут нравиться или не нравиться отдельные публикации на эту тему, хотя я отдаю дань уважения героизму авторов (прежде всего Костюченко в «Новой), но для меня важны портреты этих людей. Передовой класс Беларуси — айтишники, передовой отряд сопротивления — женщины. Передовой отряд морального сопротивления — это врачи. Разумеется, не такие, как главврач омской больницы, хотя у него, вероятно, есть свои заслуги. Не мог же он просто так быть назначен главой омского Минздрава? Наверное, он хороший специалист (я так думаю).

                                                  * * *

«Как вы считаете, был ли двадцатый век столетием прогресса? С одной стороны, налицо новые технические достижения, с другой — человечество в стремлении создать новый мир получило ожог и скатилось в архаику. Можно ли сказать, что любое время — это поединок прошлого с будущим?»

Не только прошлого с будущим, а бога с дьяволом, как сказал бы Достоевский. Если говорить объективно, то двадцатый век был веком великих проб и великих ошибок, веком по преимуществу отрицательного опыта, но, как говорил Шефнер, мудрость тоже может быть негативной (когда он пишет о теории недоступности Индестрома, если помните «Девушку у обрыва»). Двадцатый век действительно — это огромный ожог, но и огромный прорыв. 60-70-е годы тихо (не так громко, как 30-е и 40-е) всё-таки привели к изменениям, прежде всего к культурным и мировоззренческим.

Культурный прорыв был осуществлен тогда, сегодня мы переживаем ретардацию некоторую. Научный прорыв тоже был совершён тогда. Сегодня — откат, отступление. Тёмные века — это уже не века, теперь это уже десятилетия.

                                                  * * *

«Почему американцы голосуют за пожилых президентов, ведь будущее принадлежит молодым?»

Кто вам сказал, что они голосуют за будущее? Может быть, они голосуют за хорошо известное прошлое? Может быть, они голосуют за президента, который будет меньше мешать. Ведь начальство должно отличаться по одному параметру. Помните, Лебединская рассказывала: «Ваня ничего не умеет, поэтому его сажают в табуретку и назначают директором». Так и здесь: я не знаю, почему они голосуют за Байдена. Может быть, больше никого не нашлось; может быть, это последние люди, которые ещё обладают какой-то легитимностью, а новосформировавшиеся ещё не воспринимаются как-то всерьёз. Не знаю, в любом случае следующие американские выборы будут гораздо более интересными.

У меня такое ощущение, что некоторый новый этап развития человечества начнётся в первой половине двадцатых годов. Мы на грани вступления в очень интересное время, в «ревущие двадцатые». Насколько нулевые и десятые были никакими, настолько двадцатые изменят лик мира; изменят, я хочу надеяться, к лучшему. Слишком много, понимаете, образовалось заторов и тромбов. Они будут сметены.

                                                  * * *

«Почему сейчас в литературе модно нездоровье? Появляется много произведений, где герой страдает каким-то врождённым заболеванием»

Послушайте, это было всегда. Объяснить это довольно просто. Интерес к патологии потому так характерен для модерна — к безумию, к девиации, к биполярке всякой, — что в основе модерна лежит вообще-то стремление поставить всю жизнь (и физическую, и психическую) под контроль разума. Модерн интересуется безумием исключительно как патологией, а вовсе не потому, что ему нравится безумие.

Модерн препарирует, анализирует все случаи девиации, но это потому, что для модерна характерен культ психического здоровья, даже культ психической нормы, самоконтроля. Поставить подсознание под контроль сознания — вот в чём главная цель Фрейда, а вовсе не в каких-то его сексуальных интересах и склонностях, которые, я думаю, были сильно преувеличены. Иногда банан это просто банан.

Фрейд интересовался не столько религией, не столько тотемом и табу, не столько сексом и его преломлениями и даже не столько сновидениями, хотя все эти темы у него присутствуют. Главная идея Фрейда — самоконтроль, суд над собой, ведь сознание, которое добирается до своих бездн, — это главная цель модерна. Поэтому модерн так интересуется войной, кровью, преступлением. Именно преступлением, потому что там, где границы преступаются, они становятся для модерна интересными. Так бы я, наверное, сформулировал.

                                                  * * *

«Насчёт последней книги Юлии Латыниной «Иисус: историческое расследование». Я врач, работаю в Сан-Франциско, занимаюсь медициной боли. На днях у меня был пациент — очень образованный раввин местной синагоги. Он перечислил все основные положения, которые Латынина приводит в книге как что-то само собой разумеющееся и общеизвестное. Ваше мнение?»

Мне эта книга интересна, но я в ней ни с чем не согласен. Подход Латыниной к христианству — это такая любопытная крайность её мировоззрения. Хочет она видеть в Христе вождя невежественной и агрессивной секты — это её право. У меня другой Христос, у меня другие представления христианстве, у меня другие представления о роли апостола Павла.

Но то, что это совпадает с какими-то представлениями вашего знакомого раввина, — здесь нет никакого дива. Для меня христианство — это лучшее, что создала человеческая история. А другие люди думают иначе, и я никоим образом не могу с ними спорить. Мне Латынина интересна во всём, что бы она ни делала. Но мне вовсе не надо с ней соглашаться. Я ценю её стиль, ценю её юмор, ценю её чрезвычайно широкую осведомлённость во многих предметах, о которых её критики понятия не имеют. Всё-таки она ученица Вячеслава Всеволодовича Иванова, знает она много. Я уж не говорю о том, что её вейский и сибирский циклы — это выдающиеся книги, начиная от «Промзоны» и заканчивая «Землёй войны». Она очень серьёзный писатель, интересный человек. Я никогда не буду говорить про Юлию Латынину ничего плохого. Хотя если она что-нибудь плохое обо мне скажет, я не знаю, как я на это отреагирую. Но вообще вряд ли, нам делить особо нечего. Просто я её очень уважаю как писателя.

                                                  * * *

«Как же Латынина может сказать о вас что-нибудь плохое, когда в одной из своих программ, когда вы были в коме, она произнесла: «Быков — наше национальное достояние?». Между прочим, присоединяюсь».

Спасибо. Я думаю, что не кома была тому причиной. Так мне хочется надеяться, к тому же кома была искусственной, что несколько снижает её серьёзность. В принципе, понимаете, если Латынина скажет обо мне что-нибудь плохое, это будет объективно. Это не будет продиктовано личной обидой.

                                                  * * *

«Почему, по-вашему, Говорухин был скучный политик и при этом ярчайший режиссёр?»

Знаете, это не такой простой вопрос. Говорухин в личном общении — а я дважды его интервьюировал — был человеком жутко интересным и обаятельным. Но у него не было политических воззрений.

Я думаю, что он был в известном смысле заложником образа — такой сильный человек с трубкой. И при этом был внутри себя таким тончайшим, колеблющимся интеллигентом. И лучше всего его характеризует его сценарий «Вторжение». Он, кстати, всю жизнь жалел, что отдал его другому режиссёру (по-моему, Новаку, если я ничего не путаю, он ещё «Красных дипкурьеров» поставил; по-моему, это Виллен Новак).

«Вторжение» — гениальный сценарий, можно только догадываться, как бы его поставил Говорухин. Он был очень умный, тонкий, действительно много понимающий, нервный, неуверенный в себе человек. Его броня мачистская, как всегда в таких случаях, была, мне кажется, компенсацией этой нервности. У него было много неудач, и некоторые фильмы он просто не хотел вспоминать. Поэтому для меня он человек гораздо более глубокий и гораздо более привлекательный, чем другой мачо нашего кинематографа, которого я, уж позвольте, называть не буду.

Поэтому Говорухин не имел политических убеждений, они у него были очень шаткие. Он бросался то в демократию, то — через некоторое время — в Россию, которую мы потеряли, то в коммунизм, который был в его случае неорганичен. Идеологические высказывания, как, например, «Ворошиловский стрелок», ему совершенно не удавались. И вообще у него недоставало брезгливости: он иногда работал с людьми, с которыми даже не надо было контактировать, а он у них сценарии брал. Он был очень зыбок и шаток в убеждениях своих, как многие советские люди. У него на месте убеждений, как и у Акутагавы, были нервы, поэтому мне самым откровенным его высказыванием кажется фильм «Десять негритят», снятый именно тогда, когда все испытывали надежду и эйфорию, а он снял такую страшную картину, такую разочарованную и полную ужаса болотного.

Там вылезает из болота этот страшный туземец во сне, и мы видим, насколько на самом деле безнадежно всё. Он снял абсолютно великую картину. Он был не Крымов совсем, он был заложником этой роли. Он был именно интеллигентным, умным, начитанным одесситом. Тот, которого он сыграл у Киры Муратовой в «Среди серых камней». Кстати, Киру Муратову он любил по-настоящему, он всегда её защищал, всегда ей помогал, хотя, казалось бы, у него совсем простая режиссура на её фоне. Но эта режиссура отнюдь не такая простая. Он режиссёр необычайно культурный. И, конечно, его примитивнейшие политические взгляды не имеют ничего общего с его режиссурой.

                                                  * * *

«Вы вроде говорили, что ваш любимый жанр в литературе — это фантастика, но в детстве вы читали в основном реалистов, таких как Золя. Что же вас побуждало читать такую литературу?»

Золя совершенно не реалист. Во-первых, он натуралист. Во-вторых, он в огромной степени фантаст. В-третьих, его дотошность в деталях, его реализм такой гипертрофированный приводит иногда к абсолютным озарениям, как в «Странице любви», как в «Западне». Где же ещё? Пожалуй, как в «Накипи». «Накипь» — абсолютно фантастический роман, притом, что он гиперреалистичен, до омерзения. Я уж не говорю о том, что сама концепция «Ругон-Маккаров» абсолютно фантастическая. Я верю в такой биологический детерминизм — опять проблема генов, — но всё-таки генами не всё исчерпывается. И финальная сцена «Ругон-Маккаров», когда на глазах Аделаиды Фуке умирает последний представитель рода, гемофилик, и она, придя на короткое время в себя, эта 114-летняя тётя Дида бормочет: «Жандарм, жандарм», — послушайте, более страшной сцены я не знаю у Золя. И это галимая абсолютно фантастика, конечно.

                                                  * * *

«Простите за вопрос на личную тему. Должно ли меня останавливать то, что у девушки есть парень?.. Я не могу не сделать всё, что в моих силах»

Знаете, то, что у девушки есть парень, конечно же, останавливать вас не должно. Потому что, может быть, вы и есть тот парень, который нужен данной девушке. Просто это такая странная мысль — «я должен сделать всё, что могу». Да не всегда вы должны это делать. Иногда чувствуется: не надо, не ходи в эту сторону.

Совершенно не нужно заставлять девушку себя полюбить. В принципе, Веллер, наверное, прав в «Любит — не любит» (это такая глава из «Звягина»), где с помощью множества абсолютно спекулятивных способов герой добился девушки. Вопрос в том, что он потом будет с ней делать? Оба покурили марихуану…

«Звягин» — это очень провокативный роман, там всё время на грани. И я не одобряю действия Звягина, в том числе тогда, когда он убивает. Это такой роман-провокация. Добиться этой девушки герой таким образом мог бы, а вот что он будет делать с ней потом, большой вопрос.

И вам должна быть уроком повесть Лескова «Очарованный странник», где цыганка поначалу не любит барина. А он добивается её любви. А когда добился, она гибнет, и убивает её как раз наш очарованный странник. Не нужно, мне кажется, любой ценой добиваться взаимности. С этой взаимностью потом непонятно что делать. Предоставьте ей быть лучше несчастной со своим парнем. По крайней мере, он будет виноват.

Настоящая любовь, понимаете, не спрашивает: оно действительно выскакивает как наемный убийца и поражает обоих одновременно. Она такая безальтернативная всегда. Мне кажется, что если девушка при первом появлении вашем не бросилась вам на шею и не покинула парня, то это либо очень робкая девушка, либо вы просто не тот парень…






ОТЗЫВЫ ЧИТАТЕЛЕЙ

Любимую тему «дуэли сверхчеловека с лишним человеком» нужно проповедовать детям. Вот это правильно. Давно пора. «Это надо объяснить детям». А дети не сойдут с ума? Ну, попробовать, конечно, можно. Ленский — сверхчеловек? А Грушнрицкий — лишний человек? Поймут ли это капризные дети? Тогда уж и Плюшкин с Коробочкой — сверхчеловеки. Это быстрей дойдёт. А дуэли свои, словесные, они ведут с Чичиковым, лишним человеком. Детям нужно только сразу подсказать: откуда, мол, Пушкин, Тургенев, Лермонтов взяли этих двойников-антагонистов? И ненавязчиво навести детские окуляры: извечная борьба добра со злом. Бога с дьяволом.

Но эволюция литературных героев не может быть нами рассмотрена вне контекста развития общества, развития самих писателей. И что же мы видим? Та же история! Сверхчеловеки, как есть! Вспомним дуэль Лермонтова с де Барантом: наш поэт-демон против лишнего человека, который ухаживал за смешной дамой. На Кавказе последовала дуэль Лермонтова с другим лишним человеком — Мартыновым. Того и звали-то «Мартыш», как обезьяну. Одно слово — лишний человек. Солнце нашей поэзии, сверхчеловек Пушкин стрелялся с лишним человеком Дантесом, приёмным сыном какого-то сукина сына Геккерна.
________________________________________

Интеллектуальный взрыв — возможное последствие создания и развития человеком сильного искусственного интеллекта (ИИ), описанное Ирвингом Гудом в 1965 году. Согласно этой концепции, в определённый момент человечество создаст искусственный интеллект, который будет способен к улучшению самого себя, притом без участия человека. Так, в процессе самосовершенствования такой искусственный интеллект может трансформироваться в искусственный суперинтеллект, который превзойдёт способности людей. Это и будет моментом «интеллектуального взрыва».
________________________________________

Полностью согласен с высокой оценкой Дмитрием Быковым Владимира Короленко. Но слова о том, что «репрессий насчёт Короленко не последовало» — это почти из анекдота: «А мог бы и бритвой по горлу полоснуть». Репрессий против честного писателя и не должно быть по всем человеческим законам. Но мы знаем нрав В.И. Ленина: мог и Короленко отправить под скорую чекистскую расправу. Что поделаешь: нервы у вождя, как поводья, натянуты. Он ведь и в письме Горькому, о котором говорит Быков, так прошёлся по Короленко: «Таким «талантам» не грех посидеть недельки в тюрьме». Хорошо, что Горький не Дзержинский и заплечным комитетом не командовал.

Короленко писал письма Луначарскому (который обещал помочь, но обманул) и открытые письма в 1920 и в 1921 году о бесчинствах чекистов, о расправах, расстрелах, называл фамилии людей, которых можно ещё спасти, вырвать из большевистских застенков. И умер в конце 1921 года. А возбуждённая ленинскими лозунгами и заветами советская власть продолжала крушить всех, кто не спрятался. Под боевые песни про горящую Каховку и тлеющие белые кости…
________________________________________

Луначарский собирался предложить Короленко на должность Президента Республики. Потом он эту идею забросил. Действительно, она была совершенно утопична. Немыслимо представить себе сотрудничество этого Человека с чекистской сворой.
________________________________________



ИСТОЧНИК

Дмитрий БЫКОВ

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие материалы  другие материалы   
Дополнительные ссылки

ТЕМЫ:

  • Интересное (0)
  • Литературные страницы (0)
  • Общество (0) > Культура (0)
  • Общество (0) > Ксенофобия (0)
  • ПУБЛИКАЦИИ:

  • 18.04.2021 - УСПЕХИ ОСВОЕНИЯ КОСМОСА
  • 18.04.2021 - К 20-ЛЕТИЮ ЗАХВАТА НТВ
  • 17.04.2021 - РУКИ ПРОЧЬ ОТ «АРТДОКФЕСТА»
  • 17.04.2021 - СУТЬ СОБЫТИЙ ВОКРУГ ГЕРОЯ
  • 15.04.2021 - ФИГОВЫЙ ЛИСТОЧЕК
  • 14.04.2021 - ПЕРСПЕКТИВЫ ВАКЦИНАЦИИ ОТ КОРОНАВИРУСА
  • 13.04.2021 - ДЕЛЕГАТЫ ОТ ПСКОВСКОГО «ЯБЛОКА» НА СЪЕЗДЕ ПАРТИИ
  • 13.04.2021 - КАК ПРАВООХРАНИТЕЛИ РФ ОХРАНЯЮТ ПРАВО
  • 09.04.2021 - КОМПЛЕКС САМОЗВАНЦА
  • 08.04.2021 - ИНТЕРВЬЮ СЕРГЕЯ ГУРИЕВА НА РАДИО «ЭХО МОСКВЫ»
  • 08.04.2021 - ЗА ЧТО «СВИДЕТЕЛЯМ ИЕГОВЫ» УЖЕСТОЧАЮТ ПРИГОВОРЫ
  • 07.04.2021 - КУЛЬТУРА, КОЛОНИАЛИЗМ И ЦИВИЛИЗАЦИЯ
  • 06.04.2021 - РОССИЯ ГОТОВИТСЯ СТАТЬ ПРОВИНЦИЕЙ КИТАЯ
  • 06.04.2021 - ИНТЕРВЬЮ ВИТАЛИЯ МАНСКОГО
  • 03.04.2021 - ВЫСТУПЛЕНИЕ ИВАНА БОЛЬШАКОВА
  • Copyright ©2001 Яблоко-Волгоград     E-mail: volgograd@yabloko.ru