Волгоградское региональное отделение Российской Объединённой Демократической Партии "ЯБЛОКО" 
 
Официальный сайт
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Назад на первую страницу Занести сайт в Избранное Послать письмо в Волгоградское Яблоко Подробный поиск по сайту 18+

Всем, кому интересна правда

ЯБЛОКО
nab
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
   
ВЕКОВАЯ МЕЧТА РОССИИ!
ПОРЯДОК ПОДСЧЁТА ГОЛОСОВ
ВОЛГОГРАДСКОЕ «ЯБЛОКО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВИДЕОМАТЕРИАЛ «КОПИЯ ПРОТОКОЛА» В ПОМОЩЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ ВЫБОРОВ
СУД ПО ИСКУ "ЯБЛОКА" О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ В ВОЛГОГРАДСКУЮ ГОРОДСКУЮ ДУМУ
ГРИГОРИЙ ЯВЛИНСКИЙ В ВОЛГОГРАДЕ
новое на сайте

[31.12.2010] - ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕАЛЬНО ИЗМЕНЯЕТ МИР

[20.12.2010] - «БРОНЗОВЕТЬ» В «ЕДИНОЙ РОССИИ» СОВЕРШЕННО НЕЧЕМУ И НЕКОМУ, ОНА МОЖЕТ ТОЛЬКО ЗАГНИВАТЬ И РАЗЛАГАТЬСЯ

[22.04.2010] - РОССИЯ - МИРОВОЙ ЛИДЕР В РАБОТОРГОВЛЕ

рассылка
Подпишитесь на рассылку наших новостей по e-mail:
наша поддержка

российская объединённая демократическая партия «ЯБЛОКО»

Персональный сайт Г.А. Явлинского


Природа дороже нефти

Help to save children!
Фракция «Зелёная Россия» партии «ЯБЛОКО»

Современный метод лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения

Александр Шишлов - политик года в области образования

Московское молодёжное "Яблоко"

За весну без выстрелов

Начало > Экономика > Публикация
Экономика

[10.07.2019]

ПРОБЛЕМЫ РОССИЙСКОЙ ЭКОНОМИКИ

Александр АУЗАН: доктор экономических наук, декан экономического факультета МГУ имени Ломоносова, президент Института национальных проектов, член Экономического совета при Президенте РФ и Правительственной комиссии по проведению административной реформы


Александр АУЗАН:


Главное, что создала Россия после 1991 года — это не рынок и демократию, а общество потребления. Потому что главной бедой, такой тайной неприличной болезнью великого государства, которое называлось Советский Союз, была экономика дефицита.

И в этом смысле мы прошли огромный путь от дыры экономики дефицита к зданию общества потребления, которое к кризису 2008-го года было в целом готово.

Раньше россияне очень боялись незнакомых и неопределённых ситуаций, была тяга к стабильности такая. Это, что называется, культура экономики, несовместимая с высокой неопределённостью ситуации. Вот не открывайте эту дверь — там страшное. Не меняйте этого человека — следующий будет хуже. Не трогайте систему — она посыплется. Вот такое было настроение.

А с осени выяснилось, что люди как-то перестали бояться неожиданных и неопределённых ситуаций. Поэтому я бы сказал, что это хорошие новости для экономистов и плохие новости для политиков.

Потому что если поддавливает эта бедность и взаимное недовольство тем, что происходит вверху, как управляется вся эта страна, и при этом не боятся, как прежде, утратить стабильность, то это означает, что может начать очень сильно трясти.

Это тяжёлое решение для власти — пойти на то, чтобы реформировать управление. Но если не реформировать, то та же проблема бедности не очень понятно, как решается.

Мы явно за пределами не только развитых, но и, я бы сказал, сколько бы динамичных экономик. Наша экономика вся состоит из сил трения и недоверия!.. А если бы уровень доверия был как Швеции, то в Англии производительность была выше бы на 7%, в Германии — на 9%, а в России — на 60%!

Дело в том, что у нас никакого единого правительства не существует, потому что силовые ведомства не управляются правительством, они управляются президентом. А дальше я задаю вопрос: а точно ли они управляются? Потому что в мире, вообще-то, страны успешные и неуспешные делятся по тому, как контролируются силовые службы.

Что такое 500 лет крепостного права? Это рентное хозяйство, это рента на людях. Причём земли было завались. Силой прикрепляли человека к земле и делали из него источник ренты. Потом появились другие источники ренты: уголь, потом нефть. Поэтому, пожалуйста, размещение мусора при наших гигантских пространствах — это рентная история. Потому что, напоминаю, что мы по пространству самая большая страна мира…

Поэтому не надо говорить, из-за того, что у нас было крепостничество, и что мы всегда будем искать ренту. Но надо говорить, что из-за того, что у нас было крепостничество и нефтяное благополучие, мы имеем такие предпосылки. Мы всё время смотрим: а нельзя ли ещё из чего-нибудь получить ренту?

Для инновационной экономики в России наиболее серьёзным является не законодательство, а культурный разрыв между теми странами, которые делают успешную инновационную экономику, венчурные рынки и нами. Что такое в данном случае культурный разрыв? Это высокая дистанция власти — отношение к власти как с сакральной, а не как к партнёру, с которым можно что-то сделать. У нас власть вознесена так высоко, что руками её трогать нельзя…

Сочетание такого рода свойств как высокое избегание неопределённости, высокое избегание власти создаёт блокировку, когда нужно делать что-то новое. Поэтому венчурные рынки у нас почти не работают.


М. Курников ― Дневной «Разворот». У микрофона — Максим Курников и Маша Майерс. И в гостях у нас — Александр Аузан, декан экономического факультета МГУ. Здравствуйте! Интересно ваше мнение о «Прямой линия», все ли ответы получили на свои вопросы?

А. Азуан ― Дело в том, что самое важное в «Прямой линии» состоит в том, что, похоже, ничего не произошло. Сейчас попробую пояснить. Кто-то уже в ваших эфирах очень точно сказал, что прямая линия — это, может быть, чуть ли не единственный новый институт, который создан этим президентством. Причём это, действительно, очень важно, потому что, я бы сказал, чем хуже работают выборы, тем больше нужда в каких-то других способах общения власти и народа, обмена пожеланиями и возникновения того, что экономисты называют социальный контракт или общественной договор.

То есть обмен ожиданиями: что мы ждём от власти, и что власть ждёт от нас или, говоря проще, по-русски «ты меня уважаешь?» Вот «Прямая линия» вообще-то про это.

М. Курников ― То есть, по идее, должны быть выборы таким инструментом, но выборы у нас не совсем такие, чтобы как этот инструмент разработать.

А. Азуан ― Максим, вы же историк. Давайте скажем так: по идее, примерно в одной пятой стран мира выборы являются таким инструментом, а примерно в четырёх пятых стран мира инструменты другие. В истории вообще всё чрезвычайно разнообразно. Эта тема, в общем, давно известна. Я хочу напомнить, что Булат Шалвович Окуджава писал: «Вселенский опыт говорит, что погибают царства не оттого, что труден быт и тяжелы мытарства, а погибают оттого (и тем больней, чем дольше), что люди царства своего не уважают больше».

Поэтому «Прямая линия» — это вопрос про поиск точки взаимоуважения, которая была утрачена год тому назад.

М. Курников ― Почему такая дата?

А. Азуан ― С моей точки зрения, очень важно для понимания, как устроены отношения и ожидания власти и народа, смотреть на два графика: на то, как идёт уровень реальных доходов населения и уровень поддержки первого лица. Потому что у нас это выражается, прежде всего, в поддержке первого лица, а не правительства, не парламента и так далее. И тогда можно понять, что мы за последние 20 лет пережили три больших периода, а сейчас входим в четвёртый.

В «нулевые» годы доходы росли, поддержка росла. И, на мой взгляд, это и есть ответ на вопрос, за что поддерживали власть. Потому что, знаете, в начале 90-х ведь казалось, что в России произошла либеральная революция, направленная к утверждению демократии и рынка. Смотрим на «нулевые» годы: рынок так себе, демократия тоже какая-то сомнительная — а люди почему-то в больших таких цифрах власть поддерживают.

М. Майерс ― Но давайте ещё график роста цен на нефть добавим, и тогда будет вообще всё сразу понятно.

А. Азуан ― Подождите. График, Маша, можно добавить, но ведь рост цен на нефть можно убрать только себе в карман или поделиться с населением.

Доходы протекли от нефти, я с вами соглашаюсь. Но ведь тут важно понять мотивы не только власти, но и больших групп населения. Потому что немодное утверждение, на котором я продолжаю настаивать, что главное, что создала Россия после 1991 года — это не рынок и демократию, а общество потребления. Потому что главной бедой, такой тайной неприличной болезнью великого государства, которое называлось Советский Союз, была экономика дефицита. И в этом смысле мы прошли огромный путь от дыры экономики дефицита к зданию общества потребления, которое к кризису 2008-го года было в целом готово.

Конечно, те, у кого денег мало, они не очень могут этим пользоваться, но у большой части людей в «нулевые» годы появились деньги для того, чтобы квартиры по ипотеке строить, машины покупать, в Турцию ездить, детям образование давать. И вот это был потребительский контракт с властью. И вы сами решайте, вам нужны выборы губернаторов или нет? То нужны, то не нужны — сами решайте.

М. Курников ― Итак, первый этап — это рост рейтинга вместе с ростом доходов.

А. Азуан ― Да.

М. Курников ― Когда он закончился, на ваш взгляд?

А. Азуан ― Вот очень интересно. Мы все заметили, когда он закончился — в 2011-ом году.

М. Майерс ― Я думала, в 2008-ом.

А. Азуан ― Нет, потому что отдадим должное правительству Путина 2008-го, 2009-го года. Во время кризиса рост доходов продолжался, потому что способом выхода из кризиса для правительства являлось вложение в спрос через бюджетников и пенсионеров.

М. Майерс ― То есть им добавляли денег и, соответственно…

А. Азуан ― Им добавляли денег, что поддерживало рынки. И этот рост продолжался и в 2011-ом году. Но с 2011-го года началось падение популярности власти, которое продолжалось три года.

М. Майерс ― Болотная?

А. Азуан ― Болотная. Потому что да, общество потребления сделали, от экономики дефицита ушли. Спасибо, но ведь надо ещё что-то человеку. Тогда появились люди, говоря словами Стругацких, которые хотели странного.

Власть, конечно, была поражена Болотной. Почему? Ведь это же не нищие перекрывают дорогу, не те, кому зарплату не платят, не шахтёры — выходят люди, у которых всё есть и которые чего-то хотят: модернизации, демократизации… Власть нашла ответ на этот вопрос только через 3 года. А 3 года в России была парадоксальная динамика: доходы росли, а поддержка власти падала. Это означает, что народ хотел ещё чего-то: Вы от нас не откупитесь, нам нужно что-то большое. А в 2014 году власть нашла свой ответ: Хотите нематериальные ценности, пожалуйста — империя, сверхдержава!

И пошёл третий период: доходы падают — а поддержка растёт. С 2014-го по 2018-й год доходы упали почти на 10%, почти каждый 10-й рубль отдали. За что? За чувство принадлежности к великой державе. И вот это продолжалось до мая 18-го года.

А в мае 2018-го года геополитический контракт пришёл в кризис. Не в июне, когда пенсионная реформа и налог на добавленную стоимость, а уже в мае, когда было назначено новое правительство.

М. Курников ― Новое старое правительство.

А. Азуан ― Вот-вот, совершенно верно! Дело в том, что мартовский успех президента Путина на выборах можно было трактовать либо как карт-бланш на перемены, либо как одобрение статус-кво. Назначение правительства показало, что решили, что это одобрение статус-кво. Правительство подчёркнуто старое.

И началось падение, которое сильным стало в июне, после, действительно, неудачных решений по пенсионной реформе и налогам, и которое не удаётся остановить. То есть дальше падения не происходит, но год идёт борьба с попыткой: Давайте мы вам что-нибудь другое предложим. Народ, а, народ, может быть, вот это?..

Заметьте, что в феврале 2019-го президент в послании заговорил о справедливости. Ну, вроде нет реакции. Несколько недель назад премьер предложил 4-дневную рабочую неделю, что не очень хорошо, на мой взгляд, координируется с предложением совершить экономический скачок.

М. Майерс ― Мягко говоря.

А. Азуан ― Но тоже, похоже, нету отзвука. Мне кажется, что прямой разговор — это попытка найти точки взаимоуважения. Но пока нет ощущения, что это произошло.

В принципе, есть несколько тем, вокруг которых идёт поиск. Одна очень болезненная тема — это бедность. Тема определённой полемики между министрами экономического блока и главой Счётной палаты.

М. Курников ― Да не просто бедность, а ещё и разрыв. То есть упоминались там Сечин с его захватами и, в принципе, госкорпорации, и при этом такие нищенские абсолютно зарплаты в регионах.

А. Азуан ― Максим, но ведь здесь надо задаться каким вопросом? Это что, у нас разрыв возник позавчера, что ли? Он 15 лет существует. Что изменилось, почему в 2018-ом году, мне кажется, поломался прежний контракт? Одно дело, когда страна под санкциями (97 стран предъявили санкции России). Валовой продукт уменьшается, и доходы у людей уменьшаются.

А вот с 2017-го года поменялась история, потому что рост кое-какой появился. Можно спорить — 1,5% , 2,3% — а падение доходов продолжается. Вот это уже совсем другая история.

Группы, которые находятся в обществе, они даже не себя с собой сравнивают, а себя с другими. Если у кого-то уже есть деньги на то, чтобы покупать, а у вас по-прежнему ухудшение происходит, это очень остро ощущается. Поэтому бедность, конечно, выросла и абсолютно за эти 5 лет, но главная причина — вот этот контраст. И я соглашаюсь с Алексеем Кудриным, что это предпосылка для серьёзной турбулентности в стране.

М. Майерс ― Но вы не называете это возможным социальным взрывом или называете?

А. Азуан ― Турбулентность — это такое как бы аэродинамическое обозначение трудностей.

М. Майерс ― Я понимаю, но взрыв-то пожёстче будет.

А. Азуан ― Я не знаю, какую форму это примет. Я не думаю, что у нас на носу революция — это я твёрдо скажу. Но осенняя социология, в том числе, та, которую мы проводили вместе с российской венчурной компанией для того, чтобы понять инновационные зоны в России, показала очень сильный сдвиг в настроении россиян. Раньше россияне очень боялись незнакомых и неопределённых ситуаций, была тяга к стабильности такая.

Это, что называется, культура экономики, несовместимая с высокой неопределённостью ситуации. Вот не открывайте эту дверь — там страшное. Не меняйте этого человека — следующий будет хуже. Не трогайте систему — она посыплется. Вот такое было настроение.

А с осени выяснилось, что люди как-то перестали бояться неожиданных и неопределённых ситуаций. Поэтому я бы сказал, что это хорошие новости для экономистов и плохие новости для политиков.

М. Майерс ― Почему?

А. Азуан ― Потому что если поддавливает эта бедность и взаимное недовольство тем, что происходит вверху, как управляется вся эта страна, и при этом не боятся, как прежде, утратить стабильность, то это означает, что может начать очень сильно трясти.

М. Майерс ― Вы знаете, какой у меня вопрос. Вот вы как одну из узловых точек сказали следующее — что в 2018-ом году якобы у власти был выбор: либо сохранять статус-кво, либо предложить карт-бланш на какие-то изменения. А он, действительно, этот выбор был? То есть у меня ощущение, что сохранять статус-кво — это единственное, на что была способна власть ещё год назад. И можно ли, допустим, в 2019-ом, в 2020-ом, в транзитные вот эти времена разменять эту карту, второй вариант, предложить какие-нибудь изменения или какую-то новую концепцию?

А. Азуан ― Маша, было бы странно, если бы я с вами согласился. Я был среди тех экономистов, которые писали стратегию России 18 — 24, более того, мы написали стратегию до 2035 года, которую, правда, министр экономики не отправил на рассмотрение в ведомства. Но то, что мы писали вместе с Алексеем Кудриным, конечно, мы рассчитывали… я могу вам сказать, на какие перемены мы рассчитывали.

Дело в том, что в группе, которой президент поручил разработку стратегии, были люди очень разных взглядов. Но у нас было несколько точек консенсуса: что нужно вкладываться в образование, здравоохранение и в человеческий капитал, что нужно совершать технологический скачок на полях цифровой экономики. И третье, что мы все считали лимитирующим: нужно реформировать государственное управление.

В том, что было сделано с мая 2018-го года, первый и второй пункты есть, так или иначе, в национальных проектах…

М. Майерс ― Что-то такое да, Путин про это очень много говорил.

А. Азуан ― А третьего нету. Я понимаю, что это нелёгкое решение. Если вы имеете неэффективное управление, как выражаются некоторые, управление страной и документооборотом, то при реформировании есть вообще угроза утратить управление страной…

Это тяжёлое решение для власти — пойти на то, чтобы реформировать управление. Но если не реформировать, то та же проблема бедности не очень понятно, как решается. Потому что то, что прописано в февральском послании президента Путина в качестве социальной и демографической программы, с моей точки зрения, очень хорошо. Я не участвовал в создании этой части программы. Я догадываюсь, кто её писал, это хорошие профессионалы, это хорошая программа. Только нынешний государственный аппарат не в состоянии её реализовать, с моей точки зрения. Она слишком тонкая, слишком сложная.

М. Курников ― И вы говорите, действительно, то, что часто перекликается с тем, что говорит Алексей Кудрин, за одним исключением: вы говорите в общем — госаппарат, управление. А он главной проблемой называет конкретную часть этого госуправления — силовики.

А. Азуан ― Давайте я тогда буду ещё более конкретным, чем Алексей. Излагаю свою точку зрения. У России есть очень крупный потенциал роста, который связан с возможностью поднять уровень доверия между разными группами населения. Это звучит немножко странно. Но, например, все макроэкономисты дружно считают, всеми расчётами показывая, что нельзя выполнить установку президентского послания, чтобы к 25-му году у нас производительность экономики — валовой продукт на душу населения — увеличился в 1,5 раза. Хотя это очень важная задача. Мы на 42-ом месте в мире по валовому продукту на душу населения, и это неловко как-то.

М. Майерс ― В общем, да.

А. Азуан ― Потому что мы явно за пределами не только развитых, но и, я бы сказал, сколько бы динамичных экономик. Тем не менее, есть такой анализ, который сделали ещё в 2010-ом году два замечательный французских экономиста, очень известных. Они математически анализировали связь между доверием внутри населения и валовым продуктом на душу населения. И вот они показали, что если бы у нас уровень доверия был как в Швеции сейчас — кстати, это не самый высокий уровень, например, в Китае выше…

М. Майерс ― Любопытно.

М. Курников ― Может быть, это чудеса китайской социологии просто?

А. Азуан ― Меня больше поразило, что и в Египте выше. То есть это процесс, с которым надо разбираться.

М. Курников ― Он не линейный.

А. Азуан ― Не линейный. Так вот, если бы в других странах был уровень доверия как Швеции, то в Англии производительность была выше бы на 7%, в Германии — на 9%, а в России — на 60%! Так вот наша экономика вся состоит из сил трения и недоверия!..

Так вот, откуда разматывать эту цепочку надо? Я возвращаюсь к вопросу силовиков. Почему правительство не выполняет своих обязательств? А, в принципе, это довольно важно, чтобы люди понимали, что есть такие стабильные столбики, точки, к которым можно привязаться.

Дело в том, что у нас никакого единого правительства не существует, потому что силовые ведомства не управляются правительством, они управляются президентом. А дальше я задаю вопрос: а точно ли они управляются? Потому что в мире, вообще-то, страны успешные и неуспешные делятся по тому, как контролируются силовые службы. Есть два способа контролировать силовые службы.

Первый: вы делите силовые службы между влиятельными группами: Тебе — Военно-воздушный флот, мне — тайную полицию, тебе — Следственный комитет, мне — прокуратуру.

Второй способ состоит в том, что коллективно, коллегиально контролировать инструмент насилия. И мировой опыт показывает, что именно это эффективно — коллегиально контролировать. Причём, чтобы не считать, что это бывает у них и не бывает у нас, скажу, что в СССР с 1953 года и по 1991 год был, безусловно, коллегиальный способ контроля за силовыми службами. Максим подтвердите.

М. Курников ― Скорее да, чем нет.

А. Азуан ― Потому что Жуков был отстранён — популярный маршал Победы — потому что не может один человек оказывать влияние на Вооружённые силы. Андропов был изолирован от родного КГБ, когда стал генеральным секретарём. И это соблюдалось!

Этого сейчас у нас нет. Поэтому я бы сказал: реформа Совета безопасности, введение туда представителя экономического блока, создание процедур коллегиального контроля за силовыми структурами — с этого надо начинать.

М. Курников ― Вы сказали о том, что у нас правительство не едино. Силовой блок там существует отдельно. Это так структурно заложено или это проблема личности руководителя правительства?

А. Азуан ― Это структурно, конечно, заложено, потому что у нас суперпрезидентская республика, поэтому силовики у нас по Конституции, по этой конструкции уже попадают в подчинение не премьера, а президента. Поэтому всё равно корень-то не в этом. Это может мне нравиться, не нравиться, но корень в том, что… Хорошо, пусть президентом. Там наладьте коллегиальный контроль. Совет безопасности должен стать реальным органом!

М. Майерс ― Скажите, а есть сегодня у властей, конкретно у Владимира Путина, который сам, собственно, представитель силовой блока исторически, политическая воля, чтобы принимать такие решения?

А. Азуан ― Маша, я не понимаю, что такое политическая воля. Может быть, вам психолога пригласить?

М. Майерс ― Нет, мне с вами интересней.

А. Азуан ― Это вы хороших психологов не видели.

М. Майерс ― Не видела и не хочу.

А. Азуан ― Я подскажу. Потому что ну, вот что это такое — политическая воля?

М. Майерс ― Ну, Путин захочет вводить в Совет безопасности экономический блок или коллегиально управлять силовыми структурами? Ответ — нет, предполагаю.

А. Азуан ― Подождите, Маша. Здесь, я бы сказал, при каких-то обстоятельствах он это сделает, при каких-то — нет. Ведь в чём задача экономиста в отличие от гадалки? Гадалка скажет: «Вот это, наверное, будет, а вот этого не будет никогда». Экономист говорит по-другому: «Вот при таких условиях у вас будет то-то, а если вы измените условия, у вас будет так-то. А как будет на самом деле, это будет зависеть от того, как вы пройдёте эту развилку».

Поэтому, когда мы в экономическом совете при президенте готовили все эти варианты, мы готовили их для того, чтобы были описаны условия, что произойдёт в этом случае, этом и этом.

Дальше решение принимают либо те, кто может и должен это сделать сейчас, либо мы попадаем уже в другую ситуацию, где надо делать перерасчёт всей этой истории, возникают другие развилки, которые, на мой взгляд, будут хуже.

М. Майерс ― С экономической точки зрения.

А. Азуан ― Ну, конечно, с экономической точки зрения. Но экономика здесь довольно тесно повязана со всем. Возьмём, например, мусорную проблему, которая оказалась знаковой проблемой для страны.

М. Курников ― Да, её упомянули на «Прямой линии». Девочка 15-летняя сказала: «Вы знаете, я переживаю за экологию». Ей сказали: «Молодец, правильно».

М. Майерс ― Переживай. Это модно.

М. Курников ― Можно сказать, обсудили мусорную проблему таким образом…

А. Азуан ― Ведь мы понимаем, что до этого президент показал информированность по поводу отношений Москвы и Архангельской области…

М. Курников ― Про Шиес, да.

А. Азуан ― Я хочу сказать, что если сравнивать с 90-ми годами, когда в России были сильные экологические движения, то вопрос вот так как общенациональный в повестке не стоял. Стоял вопрос, который продвигали активные люди с определённым взглядом на мир.

М. Курников ― Нишевая такая политическая история.

А. Азуан ― А сейчас, скорей всего, мы подходим к точке, к которой Германия подошла во время немецкого экономического чуда. Потому что знаменитый рост Германии в 60-е годы, который создал современную мощь этой страны, привёл к очень нехорошим последствиям — он привёл к тому, что в немецких озёрах и реках перестала водиться рыба, что леса были сведены практически и так далее.

И вот в этот момент произошёл сдвиг ценностей у немецкого избирателя. Он сказал: «Почему вы решили, что рост — это главное? Главное — это то, как мы живём». Возникло понятие «качества жизни», и на этом возникли зелёные партии и прочее. Вот, может быть, мы подошли этой точке…

М. Майерс ― Но у нас экономического чуда никакого не было.

А. Азуан ― Тем более, у нас экономического роста нет. Слушайте, но рост, как сказал один остроумный японский экономист, это же расстояние между той точкой, в которую вы хотите попасть и точкой, в которой вы находитесь. Если вы никуда не хотите попасть, вам он не нужен…

М. Курников ― Владимир Путин сказал, что отвозить мусор туда, где никто не живёт, слишком дорого и невыгодно.

А. Азуан ― Вообще, конечно, я бы сказал, что сейчас в этом кресле должен бы сидеть не я, а Сергей Бобылев, глава кафедры экономики природопользования нашего факультета. Это единственная в нашей стране кафедра, мощная научная школа международная. Потому что они умеют пересчитывать стоимости с учётом многолетнего тренда. Потому что дорого, с точки зрения бюджета этого года? Конечно. А с точки зрения десятилетней перспективы — уже другой расчёт.

Но мне-то кажется, развилка в другом самая тяжёлая. Во-первых, давайте поймём, почему мусорная тема всплыла так поздно.

М. Майерс ― Относительно чего так поздно?

А. Азуан ― У нас мегаполисы — Москва с Московской областью и Санкт-Петербург с Ленинградской областью, сейчас Екатеринбург даёт импульсы такие, что он, видимо, тоже становится мегаполисом, не просто мегаполисом, но агломерацией, которая даёт такие гравитационные сигналы и стягивает вокруг себя области. Так вот, такого рода города, конечно, кроме того, что они экономически очень эффективны и в них хайтек и так далее, — они производят дикое количество мусора. Поэтому тема должна была возникнуть давно.

Но, знаете, 10 лет назад, когда я попытался в одном из высоких совещаний поднять эту тему, один из руководителей администрации президента шуткой мне сказал: «Александр Александрович, вы что, настолько смелый человек, что вы готовы поднимать мусорную тему»? Потому что, во-первых, конечно не только в России — по всему миру мусорная тема — это тема мафии. Мусор — всегда эта отрасль была связана с очень высокой криминализацией. Мы можем на южную Италию посмотреть. Мы увидим в Неаполе примерно такие же расклады.

А второй момент связан, мне кажется, с ещё более трудным вопросом. Ведь, мне кажется, надо обсуждать не как далеко отвозить мусор, а как его перерабатывать.

М. Курников ― Это целый комплекс проблем. Кто за это должен платить, как это должно быть устроено?

А. Азуан ― Мы понимаем, что, скажем, Япония 95% своих отходов перерабатывает.

М. Майерс ― У них острова, им девать некуда. Понятно.

А. Азуан ― Так вот, мне кажется, самое трудное препятствие, на которое мы наткнулись — это касается не только мусора, это касается всего — у нас устройство жизни, институты, так называемые экстрактивные, они ренту ищут. У нас, когда говорят, что нужно совершенствовать институты, я говорю: осторожно, институты бывают двух пород. Бывают институты инклюзивные, которые работают магнитами для человеческого капитала и продуктивности, а бывают институты экстрактивные, хватающие ренту.

У нас институты очень хорошо умеют схватывать ренту — административную, монопольную, естественную. Поэтому представление о том, что нефти станет меньше, она подешевеет, и мы слезем с иглы, с моей точки зрения, неправильная. Потому что это означает, что мы будем искать новые источники ренты.

М. Майерс ― Найдём ли?

А. Азуан ― Найдём, Маша. К сожалению, найдём.

М. Майерс ― Вода пресная, вот это всё?

А. Азуан ― Во-первых, чтобы Максиму было приятно, уйдём в историю. Что такое 500 лет крепостного права? Это рентное хозяйство, это рента на людях. Причём земли было завались. Силой прикрепляли человека к земле и делали из него источник ренты. Потом появились другие источники ренты: уголь, потом нефть. Поэтому, пожалуйста, размещение мусора при наших гигантских пространствах — это рентная история. Потому что, напоминаю, что мы по пространству самая большая страна мира…

М. Майерс ― Ну, это же, по-моему, обкатывалось на ядерных отходах…

А. Азуан ― Правильно. Поэтому надо преодолеть саму идею, что мы из-за того, что большая страна, можем использовать территорию в качестве источника ренты. Как бы не работать, лишь бы не работать.

М. Майерс ― Это наша ментальность.

А. Азуан ― Вот извините меня, не люблю слово «ментальность».

М. Майерс ― Я тоже не люблю.

М. Курников ― Некоторые уже за это слово бьют.

А. Азуан ― Для меня этот вопрос про ненависть к «ментальности» не случайный, потому что тема моих научных интересов в институциональной теории — это культура, это неформальные институты.

Я вам хочу сказать, культура меняется. Она меняется, если этим заниматься целенаправленно, за 40 лет, как сказано в Библии. Моисей не случайно 40 лет водил свой народ. Это показал один из самых больших экспериментов последнего времени: крушение Берлинской стены, позволило смотреть, что происходит, как восточные и западные немцы сближаются при одинаковых институтах, что происходит.

И лет, наверное, 5–7 тому назад была прекрасная работа Алесина Good Bye, Lenin! or not? Про то, что за 25 лет они сблизились, но в молодых поколениях всё-таки продолжает воспроизводиться совок в восточных землях. Поэтому да, до значительной полной интеграции требуется ещё 15 лет. Те самые 40 лет!..

Поэтому не надо говорить, из-за того, что у нас было крепостничество, и что мы всегда будем искать ренту. Но надо говорить, что из-за того, что у нас было крепостничество и нефтяное благополучие, мы имеем такие предпосылки. Мы всё время смотрим: а нельзя ли ещё из чего-нибудь получить ренту? А нельзя ли вот так работать… знаете, как одни таксисты по 8 рейсов совершают, а один станет на углу, загнёт цену и ждёт своего случайного пассажира, на котором он отработает деньги. Это тоже рентное отношение: вот мне в этом месте, может быть, повезёт, и я весь день, не работая, поучу столько же, как работающий.

М. Майерс ― И каким способом выкорчёвывать эту историю? Я боюсь слова «ментальность» — историю.

А. Азуан ― Если серьёзно. Мы проводили исследование с российской венчурной компанией, и будем делать это ежегодно. Оказалось, что для инновационной экономики в России наиболее серьёзным является не законодательство. У нас всё более-менее есть, не наличие информации, нет, нет, нет…, а культурный разрыв.

М. Курников ― Между кем и кем?

А. Азуан ― Между теми странами, которые делают успешную инновационную экономику, венчурные рынки и нами. Что такое в данном случае культурный разрыв? Я уже говорил о высоком избегании неопределённости. Я к этому добавлю ещё такое свойство, как высокая дистанция власти. Это что такое? Это отношение к власти как с сакральной, а не как к партнёру, с которым можно что-то сделать. У нас власть вознесена так высоко, что руками её трогать нельзя.

Сочетание такого рода свойств как высокое избегание неопределённости, высокое избегание власти создаёт блокировку, когда нужно делать что-то новое. Поэтому венчурные рынки у нас почти не работают. Считайте, это демо-версия. Инновационная экономика — это скорее пожелание, чем реальность. Можно это поменять? Можно.

Надо сказать, что есть такие представления, которые через образование, через местные сообщества приводят к такого рода изменениям. Например, чрезвычайно важной оказалась культура неудач. Вот у нас считается, что если у него не получилось — всё, он лузер, и его осуждать начинают: вот не получилось. А вы знаете, какой средний возраст стартапера в знаменитой Силиконовой долине? 40 лет.

М. Майерс ― Средний?

А. Азуан ― Да. Я вам скажу, почему — потому что он в среднем проходит 15, 17, 20… неудач до того, как у него что-то получается. А у нас: У него уже две неудачи, да уже всё, старик, чего ты хочешь? Бросай эту ерунду…

Поэтому я мог бы довольно долго об этом говорить, потому что это меня сильно занимает. Я могу объяснить, почему. Видите ли, у нас в преобразовании страны обычно случается вот какая ловушка. Либо мы пытаемся поднять образование, поменять немножко способ поведения и потихоньку, полегоньку добраться до лучших мировых образцов. И тогда, получается, нас сдерживает в этом благородном и многолетнем деле консерватизм политической структуры, эгоизм тех, кто управляет страной.

Либо мы пытаемся снести эту самую часть и одним скачком достичь высот. Но после революции мы, как правило, описываем круг и оказываемся в той же точке. Это то, что в теории называется эффект The return problem.

С моей точки зрения, в России надо попытаться сделать длинную лет на 20–25 комплексную программу преобразований, которая была бы рассчитана на то, что идут преобразования и политических институтов и законодательства, и городского и регионального устройства, и те преобразования в просвещении, образовании, культуре, которые важны для изменения ценностей.

М. Курников ― Простите, я по-марксистски вас спрошу: а вы ждёте, что это снизу или сверху будет делаться?

А. Азуан ― Я жду, что это будет делаться сбоку. Потому что, откровенно сказать, если бы меня спросили, был ли в истории России такой период, я скажу да — период великих реформ Александра II…

М. Курников ― Это сверху, простите.

А. Азуан ― Это сверху. Но там довольно важная предыстория есть. Мой покойный друг Арсений Рогинский лет 15 назад, когда в очередной раз я загрустил по поводу того, вот это у нас чего-то не получается, вот не получается, он сказал: «А прочтите статью Гордина «Дети поражения». Это статья о том, что происходило между восстанием декабристов и реформой Александра II с теми, кто был однокашником декабристов, но не попал в Сибирь, даже сидел, там давал показания в следственной комиссии и так далее. Вот эти лет 20 — 30 лет в николаевскую эпоху готовили реформы Александра II.

М. Курников ― Чего уж, некоторые из декабристов стали потом губернаторами.

А. Азуан ― Да, совершенно верно. Но речь скорее о другом. Дело в том, что есть вещи, которые надо проращивать довольно долго. Причём после того, как они становятся более-менее общеэлитным взглядом, после этого правители в тот или иной срок начинают это реализовывать.

Я не уверен, что известна история, что у Александра II была в кармане Конституция, когда он был убит народовольцами. Может, он её 15 лет носил в кармане сюртука. Но то, что эти вещи должны быть подготовлены и должны быть люди, которые хотят, чтобы страна двигалась именно таким способом, а не скачками и падениями.

М. Курников ― После Александра II был Александр III, простите, и там много возврата назад.

А. Азуан ― Но главный результат наступил в начале XX века, потому что значительный экономический рост России и вхождение, действительно, в число заметных держав — это результат заметных реформ Александра II!

М. Майерс ― Вы знаете, вы сейчас с Максимом, мне кажется, испытали наслаждение, обсуждая Александра II и погружаясь в исторические дебри, а я, слушая вас, подумала о молодом Путине образца 99-го года. Вот вы бы сказали, что на эти структурные изменения нужно 20 лет? 20 лет прошло…

А. Азуан ― Подождите секунду. Давайте так. Во-первых, для того, чтобы считать, сколько лет прошло, надо понимать, с какого момента надо отсчитывать, потому что если мы и не принимали длинных планов, то у нас почти ничего и не прошло.

М. Майерс ― Но звучало это так.

А. Азуан ― На самом деле, чтобы быть уже совсем честными и объективными, так называемая программа Грефа «Россия 2010» была такой стратегией. Причём она на 30–40% по последующему анализу оказалась выполненной. Когда начинают по этому поводу иронизировать, я говорю, что, вы знаете, это довольно высокий процент, если мы имеем дело не с фальшивым планом, а с реальным. Это означает, что какие-то продвижения происходили.

Хотя должен заметить, что то, что произошло, произошло в основном в первый президентский срок Путина. Но, к сожалению, даже 10 лет — недостаточный срок. И то, что у нас принято вверху смеяться над долгосрочными программами и говорить о том, что по принципу Ходжи Насреддина, ну, понятно, почему мы этим занимаемся: либо эмир помрёт, либо ишак помрёт или я помру. Но расчёт показывает, что те проблемы, которые нас удерживают, не решаются за 5 лет, они и за 10 не очень решаются.

М. Майерс ― Так 20 прошло.

А. Азуан ― Повторяю: такого плана не было. Была стратегия Грефа, причём в преамбуле стратегии Грефа была знаменитая фраза, что «большинство проблем экономики России имеет неэкономический характер».

М. Майерс ― О да!..

А. Азуан ― А по этому блоку почти ничего сделано не было. Поэтому я готов занимать непопулярную позицию, но, заметьте, что успешные модернизации в Восточной Азии — Южная Корея, Япония, Тайвань, Сингапур, Гонконг, который вызывает большое внимание у нынешних элит — у них у всех был один общий важный признак: там были патриотические элиты с 20-летним горизонтом мышления. Я даже боюсь это произносить у нас, потому что у нашей элиты горизонт мышления, я вам сейчас скажу точно какой. Вот сейчас — пятилетний…

М. Курников ― То есть я правильно вас понимаю: дайте Путину ещё 20 лет поработать спокойно?..

А. Азуан ― Нет, подождите, Максим, я не про это говорю. Потому что в этом смысле 20 лет уже прошли.

М. Курников ― Но просто мы не знали, не планировали…

А. Азуан ― Сначала нужно согласие элит на то, чтобы такой план существовал, понимание того, что проблемы страны не решаются в короткую, в короткую зато хорошо получается пограбить… Вот смотрите, что у нас регулярно происходит с переворачиванием целей. Мы всё время говорим: чего мы хотим? Мы хотим, конечно, развития страны на основе высокого человеческого капитала, а не нефти и газа, талантов и образованного населения, поэтому давайте вкладываться в образование, здравоохранение.

Кроме того, у нас же огромная страна, но пространство само по себе, это как Бердяев сказал: «Россия — это страна, ушибленная ширью». Потому что нужно же дороги стоить, оптоволокно тянуть, хабы ставить и в инфраструктуру вкладываться.

А что получается? Чтобы получить эффект от вложения в человеческий капитал, нужно минимум 10 лет. В дороги — да тоже в 10 лет.

М. Майерс ― Вы знаете, такое ощущение, что у нас их нет.

А. Азуан ― Дорог?

М. Майерс ― Нет — лет. Хоть 10, потом ещё 10, потом ещё 10…

А. Азуан ― Маша, это известно. Заметьте, Салтыков-Щедрин сказал, что в России за 10 лет меняется всё, за 10 лет — ничего!.. Но мой-то оптимизм могу сказать, на чём основывается. Поскольку я всё равно на экономическом факультете МГУ вижу тучу талантливых молодых людей, часть из которых приходится отдавать в Принстоны и в Гарварды…

М. Майерс ― Но кто-то же остаётся?

А. Азуан ― Да, кто-то остаётся. Поэтому мой оптимизм основан на том, что у нас есть сколько-то людей, которые ещё в состоянии как бы повернуть страну и вести туда, куда, как мне кажется, можно было её вести достаточно успешно.

М. Курников ― Дайте я немножко левацкой повестки вам подброшу. На «Прямой линии» сказал же Владимир Путин, что если бы мы не платили такие деньги главам госкорпорации, их бы тут же захантили какие-нибудь западные компании. Мы же должны как-то на уровне ведущих стран платить. Насколько это имеет основание под собой?..

А. Азуан ― Имеет, конечно. Я бы сказал, вот в каком отношении это правда. Если мы говорим о поведении нашей государственной компании внутри страны, то у них поделённые рынки, основанные на административных связях возможности, и, честно говоря, они не обязательно являются конкурентоспособными. Но если мы начинаем говорить о тех, кто выходит под ветры мирового рынка — «Росатом», например — «Росатом» устойчиво имеет 26% мирового оборота атомных станций. Это много, он дилер.

У нас есть производство ракетных двигателей. Вы помните, наверное, что Илон Маск два месяца назад сказал, что русские по-прежнему лучшие в мире. Там, по-моему, в районе 10–12%. Так вот эти компании. Есть ещё, пожалуйста, Mail.Ru, Яндекс…

М. Курников ― Но это всё-таки не госкорпорации пока.

А. Азуан ― Да. Давайте о государственных. Так вот, как только они попадают под глобальные ветра, выясняется, что они конкурируют, в том числе, за кадры, и тогда надо платить столько, сколько нужно, чтобы эти кадры получить. Но тогда начинается ещё одно: так называемый страновой риск. Не все хотят ехать в эту страну, а в ту, например, едут охотно. Вот Китаю сейчас приходится дико переплачивать за кадры, которые он вытягивает как из Силиконовой долины, так и от нас.

Хочу сказать, что, кстати, автор 5G наш соотечественник, перекупленный китайцами. Но им платить приходится очень много, потому что люди почему-то хотят ехать, например, в Германию и США и почему-то не стремятся в Южную Корею…

М. Майерс ― Хочется про Калви спросить в этом контексте.

А. Азуан ― Спросите про Калви. Маша, не отказывайте себе.

М. Майерс ― Нет, я не отказываю, спрашиваю про Калви.

А. Азуан ― Ну, а что про Калви?

М. Майерс ― Ну что про Калви. Все хотят ехать инвестировать в Россию? Привезите нам свои деньги.

А. Азуан ― Я вам скажу. Здесь, во-первых, есть и премия за риск, не только риски.

М. Майерс ― Так, может, надо не деньги платить, а инвесторов не сажать — нет?

А. Азуан ― Что инвесторов сажать не надо, я согласен, но то, что у инвесторов всё равно свой расчёт, связанный с рисками, это тоже надо иметь в виду…

М. Курников ― То есть он понимал, на что шёл?

А. Азуан ― Понимал, хотя, я думаю, что Калви такого не ожидал.

М. Курников ― Это был декан экономического факультета МГУ Александр Аузан. До свидания!






ОТЗЫВЫ ЧИТАТЕЛЕЙ

Не понимаю, все путинские экономические советники колыбельные ему поют или осанны типа Аве Путин? Зачем они нужны, в чём их роль?!
________________________________________

Как зачем? Ворованные деньги отмывать надо, иначе можно их лишиться в одночасье, да и использовать в современном мире затруднительно.
________________________________________

Неплохое интервью. Аузан прогрессирует на тему венчурных инвестиций. Похоже, он единственный из экономической элиты, кто стал понимать правильно.
________________________________________

Если бы на прямую линию с президентом пришла (например) одна тысяча вопросов — это проблемы граждан россии. Если бы десять тысяч — это "в стране много проблем".

А если ПОЛТОРА МИЛЛИОНА (приблизительно от каждого 8-9 жителя страны), то это значит, что государственная машина заржавела и корумпировалась так, что не способна решить НИ ОДНОЙ проблемы!
________________________________________

Категорически не согласен с экономическим деканом А. Аузаном по большинству его тезисов, особенно про необходимость сорокалетнего блуждания народа-изгоя по пескам. Нет у нас нужды этого сорокалетнего периода! И так уж абсолютно бездарно потеряно целых 30 (тридцать!) лет с 1989 г. И всё снова и снова всё в той же самой трясине барахтаемся…

А ведь 30 (тридцать!!!) лет тому назад были реально мощнейшей могущественнейшей мировой сверхдержавой, имея для старта гораздо более выгодные стартовые позиции с огромнейшим гандикапом и вполне полноценным заделом, по сравнению с нищей отсталой аграрной китайской пустыней во всех экономических отношениях с чудовищным хомутом на шее в виде миллиарда с лишним (сомнительно, но всё же много) вечно голодных нищих совершенно кривых и косых китайчат.

Вредительская антинародная внешняя и внутренняя политика нынешних горе-правителей Кремля окончательно разваливает страну и губит весь народ вместе со всей страной. Воры-державники давно уже доказали всю свою профнепригодность и никчемность ни к чему ни о чём навсегда… Кроме мега-воровства и гига-коррупции им нечего предложить стране!

И у нас тоже может получиться всё, что надо, намного раньше этого сорокалетнего изгнания со скитаниям по днам, помойкам, пропастям, болотам и трясинам… Россия давным-давно готова к взрывному прорывному комплексному поступательному развитию, причём изумительно небывалыми темпами! В России есть абсолютно все предпосылки для этого! Кроме одной, самой ничтожной и никчемной.

Это только кремлёвское горе-руководство абсолютно не готово ни к какому комплексному развитию. Бездарный безумный горе-царёк сознательно торпедирует и саботирует все попытки прорыва народа во главе с передовым прогрессивным классом страны к этому комплексному развитию и прогрессу, всячески подавляя все виды народно-освободительного движения…
________________________________________

Вы не совсем поняли его. Он не предлагает блуждать по пескам. Речь о горизонте планирования. Отсюда вытекают очевидные ограничения. У ВВП горизонт планирования 5 лет неслучайно, при построенной им модели управления закладывать какие-то более длительные сроки утопично. Я бы сказал, что даже 5 лет при этой модели очень много. В моей компании вся аналитика строится на горизонте 1,5-2 года. Наши экономисты говорят, что на более длинном сроке анализ превращается в гадание уже…
________________________________________

Для любой отрасли и сферы деятельности опытные знающие эксперты могут с определённой степенью допуска разработать приблизительно и оперативные прожекты, и стратегические направления развития, как в краткосрочном плане, так и в достаточно долгосрочном.

Допустим, ещё 10-15 лет назад над китайским автопромом только смеялись. Но китайцы не сдавались, а смеялись над всеми смеющимися весельчаками и упорно продолжали доделывать свои поделки, много, безусловно, копируя и пиратя. Сейчас китайский автопром уже приходится воспринимать вполне всерьёз.

То есть, вполне можно предположить, что при серьёзной постановке такой задачи в 1999 г. только перед настоящими специалистами, а не перед чемизовскими лесорубами, к настоящему моменту уже удалось бы что-то наладить в отечественном автопроме. Например, разработать и сделать настоящий полностью отечественный качественный дизель для грузовика КамАЗ или микролитражек. Или в авиастроении, допустим, научились бы делать качественную вполне современную авионику / БРЭО наконец-то.

В 1999 г. никто не мог предположить, допустим, появление ай-фонов, про какую-то там китайскую компанию Huawei никто и слыхом не слыхивал, но мобилы и компьютеры уже были. При серьёзной постановке перед серьёзными спецами и коллективами такой задачи освоения производства перспективных мобилок / развития мобильных сетей и возрождения производства комплектующих для IT-технологий вполне удалось бы наладить и вовремя вклиниться в производство и разработку смартфонов-ай-фонов и т.д.…
________________________________________

Согласен. Возвращаясь к статье, такого планирования на уровне госаппарата, очевидно, просто не производится, по причине ненужности, полагаю. Планирование устойчивого развития технологий предполагает принципиально иной подход, нежели есть у нынешней правящей верхушки. Собственно, с точки зрения экономики воровство есть оптимальный способ обогащения, отсутствие производственных затрат ибо. Этим наша власть и занимается…
________________________________________

Дорогой товарищ Аузан. Нужен свободный труд и закон. И больше ничего. А вы басню "квартет" рассказываете.
________________________________________

Кругом творится преимущественно всё такое что-то очень странное, всё, что угодно, кроме полноценного настоящего возрождения и развития современных технологий и производств. Только суета, кипучая имитация бурной деятельности, расхищение и разбазаривание невосполнимых ресурсов, в первую очередь такого бесценного ресурса, как время. На таких упрощённых примерах всё-таки хоть что-то проясняется…
________________________________________



ИСТОЧНИК

Максим Курников, Маша Майерс

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие материалы  другие материалы   
Дополнительные ссылки

ТЕМЫ:

  • Власть (0) > Беспредел (0) > Противозаконные преследования (0)
  • Власть (0) > Бюрократизация (0)
  • Власть (0) > Показуха (0)
  • Власть (0) > Стратегии и Прогнозы (0)
  • Общество (0) > Культура (0)
  • Общество (0) > Нищета (0)
  • Общество (0) > Проблемы демократии (0)
  • Общество (0) > Социология (0)
  • Политика (0) > Внутренняя политика (0)
  • Экономика (0) > Кризис (0)
  • ПУБЛИКАЦИИ:

  • 08.11.2019 - ЛИДЕРЫ «ЯБЛОКА» О РАЗГРОМЕ СОВЕТА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
  • 08.11.2019 - ВАКУУМА В ПОЛИТИКЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ
  • 06.11.2019 - ОДИНОЧНЫЕ ПИКЕТЫ ПАРТИИ «ЯБЛОКО»
  • 06.11.2019 - АКТУАЛЬНОСТЬ СМЕРТНОЙ КАЗНИ
  • 05.11.2019 - КОРРУПЦИЯ, ЛОЖЬ, ВОЙНА И РЕПРЕССИИ
  • 05.11.2019 - ИСТОРИЯ ЭФИОПИИ И ЭРИТРИИ
  • 04.11.2019 - ДЕПУТАТ МОСГОРДУМЫ ФРАКЦИИ «ЯБЛОКО»
  • 03.11.2019 - ЗАЯВЛЕНИЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ПАРТИИ «ЯБЛОКО»
  • 03.11.2019 - СИЛА НЕНАСИЛЬСТВЕННОГО ПРОТЕСТА
  • 02.11.2019 - БОРЬБА ЗА ПРАВДУ
  • 02.11.2019 - ГОСУДАРСТВО ФСИН
  • 01.11.2019 - УРАЛЬСКИЙ ФОРУМ КОНСТИТУЦИОНАЛИСТОВ
  • 01.11.2019 - ИСТОРИЯ РОССИЙСКОГО КАПИТАЛИЗМА
  • 30.10.2019 - РОССИЙСКОЕ ИСКУССТВО НЕ В РОССИИ
  • 29.10.2019 - ОПЯТЬ ОБМАН НАРОДА
  • Copyright ©2001 Яблоко-Волгоград     E-mail: volgograd@yabloko.ru