Волгоградское региональное отделение Российской Объединённой Демократической Партии "ЯБЛОКО" 
 
Официальный сайт
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Назад на первую страницу Занести сайт в Избранное Послать письмо в Волгоградское Яблоко Подробный поиск по сайту 18+

Всем, кому интересна правда

ЯБЛОКО
nab
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
   
ВЕКОВАЯ МЕЧТА РОССИИ!
ПОРЯДОК ПОДСЧЁТА ГОЛОСОВ
ВОЛГОГРАДСКОЕ «ЯБЛОКО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВИДЕОМАТЕРИАЛ «КОПИЯ ПРОТОКОЛА» В ПОМОЩЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ ВЫБОРОВ
СУД ПО ИСКУ "ЯБЛОКА" О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ В ВОЛГОГРАДСКУЮ ГОРОДСКУЮ ДУМУ
ГРИГОРИЙ ЯВЛИНСКИЙ В ВОЛГОГРАДЕ
новое на сайте

[31.12.2010] - ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕАЛЬНО ИЗМЕНЯЕТ МИР

[20.12.2010] - «БРОНЗОВЕТЬ» В «ЕДИНОЙ РОССИИ» СОВЕРШЕННО НЕЧЕМУ И НЕКОМУ, ОНА МОЖЕТ ТОЛЬКО ЗАГНИВАТЬ И РАЗЛАГАТЬСЯ

[22.04.2010] - РОССИЯ - МИРОВОЙ ЛИДЕР В РАБОТОРГОВЛЕ

рассылка
Подпишитесь на рассылку наших новостей по e-mail:
наша поддержка

российская объединённая демократическая партия «ЯБЛОКО»

Персональный сайт Г.А. Явлинского


Природа дороже нефти

Help to save children!
Фракция «Зелёная Россия» партии «ЯБЛОКО»

Современный метод лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения

Александр Шишлов - политик года в области образования

Московское молодёжное "Яблоко"

За весну без выстрелов

Начало > Новости > Публикация
Новости

[29.06.2013]

ИЗВЕДИ ИЗ ТЕМНИЦЫ (6)

Мемуары волгоградской писательницы Веры Гончаровой
(дневники 1967 – 1993 гг.)


Глава 8.
1975-й год



26 января

Если бы не Грузия, то меня в этом тупике определённо разбил сердечно-сосудистый ревматический паралич, к этому дело шло. Теперь я сильно окрепла и потом ещё научилась травами в короткое время сбивать приступы ревматизма. Если бы ещё уехать куда-нибудь насовсем, то можно было бы по-новому начать жизнь. В нашу систему я уже никогда не впишусь как в свиной хлев. Да и она меня не впишет.

И потом, я еду лечиться, когда этого требует моё состояние, а не когда мне дадут отпуск. То есть куда ни кинь, а нет стыковки с той системой, которая меня вывела из равновесия. Так и буду жить на обочине до конца моих дней. В России я всегда буду нудиться и киснуть, а в Грузии — выздоравливать и радоваться жизни.

Здесь нет дверных глазков, нет бесконечной проверки документов, никто ни в чём тебя не подозревает, никто не ждёт от тебя всяких пакостей. Российская гэпэушная подозрительность здесь не в ходу. Вместо лагерной психологии, когда от человека ждут прежде всего плохого, здесь господствует психология нормальная, когда от человека ждут прежде хорошего, а потом уже смотрят, совпадаешь ли ты с этим ожиданием или нет.

Попав в такую психически здоровую атмосферу, я сама стала намного здоровее и спокойнее, во мне начинает просыпаться мой уснувший было юмор, душа моя оттаивает как замёрзшая в зимнюю стужу бурная речка. Стараюсь держаться подальше от моих соотечественников, они и здесь чем-нибудь да отличаются.

Пошла я в курортное бюро, чтобы купить курсовку. Народа приезжего набралось много, все ждут очереди к столу, где довольно быстро выдают все необходимые для лечения бумаги. Грузины, как вольные художники, не любят бумажной тягомотины. (Однажды довелось мне быть в Пятигорске, там колер другой: нужно потратить три дня на оформление бумаг. Народ ходит к заведующей поликлиники, умоляет сделать всё побыстрей, потому что не укладываются в отпуск, нервничают, но ничто им не помогает. Железная российская казёнщина!)

В очереди стоит старичок небольшого роста, такой скромный, трогательный с наивными детскими глазами. По одежде видно, что горец. Одет он в ловкий скромный чекменек, на голове серая каракулевая папаха. Небось какой-нибудь аксакал, глава многочисленного рода. Наверно, все потомки собирали его в дорогу, дали денег и сказали: поезжай-ка ты, дедушка, и полечи свои старые кости.

И вот дедушка стоит в очереди — маленький, слабенький, как дитя. Чувствуется, что это стояние даётся ему с трудом. Он, сгорбившись, прислоняется к стене и опирается на палку. Врач, увидев его, кивнула ему головой и воззвала к столу.

Но тут в очереди стали кричать:

— Что, мы хуже деда что ли?

— Не хуже, а моложе, — вступилась я за деда, потому что в очереди стоит довольно молодой люд, не сравнимый с этим дедом.

Самый близкий к столу мужчина лет 35-ти, светловолосый, розовощёкий, может быть шофёр, приехавший без путёвки лечить свой радикулит. За ним женщина лет 45-ти, упитанная, пышная, ну и дальше стоят отнюдь не старики. Старики из России до этих мест не дотягиваются. И все остервенело тянутся к столу и кричат врачам: «Смотрите, деда не пропустите, а то он хочет без очереди пролезть».

Врач — грузинка, поглядела на эту оголтелую толпу, готовую сцепиться с каждым и не пропустить вперёд даже самого Господа Бога (А что? И не пропустят, ведь Он и его законы давно для нас не указ).

— Неужели вы не пропустите старого дедушку? — недоумённо спрашивает врач.

— Знаем мы этих дедушек, они все по сто лет живут, а мы и до пенсии не дотянем! А ну, дед, посторонись! — сказал стоящий впереди мужчина и подошёл к столу.

Мне стало стыдно за эту возню в коровьем базу.

— Эх, думаю, — дедушка, ты аксакал и уважаемый человек только для нормальных отношений между людьми. Для наших же, построенных на очередях, дефиците, на толкучках, на бумагах, на скотском выдавливании конкурента, ты просто номер такой-то и больше ничего. Старикам при этом дефицитном социализме вообще цена, как отработанному материалу. И как бы в подтверждении моей мысли из толпы опять кто-то кричит здоровыми молодыми лёгкими:

— Не пускайте деда! Не пускайте! Куда лезешь, старик?

Так и не пропустили деда, несмотря на просьбу врача. Гулаговская демократия номеров взяла вверх, суровая революционная дисциплина восторжествовала.

Получила я курортную карту и курсовку и пошла в курортную поликлинику к терапевту. Очередь в кабинет человек десять, но она движется довольно быстро. На скамейке перед дверью в кабинет сидит худая старушка, вся в чёрном, видно, грузинка. Старушке этой вдруг стало дурно, она захотела прилечь на скамейку. Тут вышла медсестра и повела её в кабинет. Но тут в очереди загудели приезжие:

— Значит грузин вперёд пропускают.

— Не грузин вперёд, а старушку вперёд, — вступилась я. — Совесть у всех должна быть одинаковой.

— Да она может, притворилась, чтобы быстрее к врачу попасть.

Я поглядела на эту бойкую рыжую бабёнку:

— Да стоишь ли ты того, чтобы перед тобой прикидываться?

Впереди в лабораторию передо мной сцепились две мои соотечественницы. Одеты очень прилично, ухоженные с модными причёсками и собой такие полные, важные — видно какие-то столоначальницы. Одна другой очередь никак не хотят уступить, стоят и грызутся, как собаки за кость. Обращаюсь к ним.

— Вы всё равно сейчас в отпуске, очередь, идёт быстро, минутой раньше, минутой позже — стоит ли из-за этого лезть на стенку?

— Скажи, что я права, — обратилась ко мне дама в голубом костюме.

— Нет, вы обе не правы, можно обеим пройти без всякого шума и базара.

— Так ты, значит, только за грузин вступаешься? — припомнила мне голубая дама, которая видела, как я вступилась за старушку в чёрном.

— Не за грузин, а за элементарную культуру.

— Нет, ты, я вижу, наших не защищаешь.

— Я здесь в гостях, кто тут ваш или наш мне не интересно. У них своя земля, свои нравы, не нам лезть в чужой монастырь со своим уставом.

— Как, разве это не наше общее государство? — Удивляется голубая дама.

— Государство-то общее, а культура, обычаи у каждого народа свои. У них, видите, какое почтение к старикам, так зачем же мне брать худшую сторону?

Да, живём мы будто в одном доме, но не как люди цивилизованные, а как голые в бане. Всё хотим быть одинаковыми, без роду, без племени, соседей своих по союзу знаем плохо. А чиновники, те и вовсе ничего не хотят знать о различиях, для них все подданные, все рабы! О приезжих чиновниках из Москвы и об их амбициях здесь вообще ходят анекдоты.

У нас межнациональная культура только в журнале «Дружба народов», да в декадах культуры в Москве. Всё в юбилеях и мероприятиях, а на обычном бытовом уровне мы едва ли ушли от Римской империи. Идеологическая наша фальшь и дичь, отсутствие свободы слова вредит не только формированию здоровой нравственной личности, но и здоровому сообществу людей, построенному на взаимном понимании и уважении. Раб ни себя не понимает, ни других!

Не люблю я также ездить с нашими туристами. На каждом шагу они обнаруживают такое безразличие, такое нелюбопытство. Смотрят на всё свысока, того, что ожидает их в светлом будущем, то есть ни своей истории не знают, ни чужая им не интересна. А так шастают по магазинам, цепляются друг за друга, ищут дешёвых приключений, интрижек. Везде, куда ни обрати взор, правит закон толпы и житьё одним днём.

Вся эта идея материального прогресса, в которой нас воспитывают и которой учат поклоняться, очень напоминает мне гоголевскую свинью, которая мимоходом ест цыплят. Самое главное, чтобы идея эта, то есть свинья, процветала и активно хрюкала, а сколько и кого она при этом затопчет и съест — мелочи жизни. Изнурительная пошлость и глухота посредственности заложена в нашем так называемом коммунистическом сознании.

* * *

Мне хотелось бы написать фантастический роман-предупреждение, наподобие «Планеты обезьян». Вообще очень хочется писать, как бывало в школьные годы — схватишь тетрадку, напишешь про разноцветные горы, про обилие солнца, про запахи разогретой земли, а дальше не знаешь, что интересно людям, а что только тебе, нет жизненного опыта. Сейчас я знаю, что нормальным людям интересно, а что — нет.

Позапуталась, позамутилась наша жизнь, и нам нужна только правда, одна только правда вытянет нас из грязи. И ничто не может быть разнообразней, глубже и фантастичнее самой правды.

Да руки, как говорится, коротки. Властям правда не нужна, к народу с правдой не пробьёшься. А писать исключительно в ящик мне не по средствам. Вообще я с удовольствием ушла бы в какой-нибудь монастырь, тихую обитель и там бы среди мирных трудов, как Нестор, подводила бы итоги своих наблюдений. Через своих знакомых наводила я справки, но ничего не нашла в нашем атеистическом одномерном царстве.


19 февраля

Сегодня я просидела в коридоре психдиспансера около трёх часов за какой-то ничтожной бумажкой. Я нарочно не заходила в кабинет, думаю, сколько же эта кикимора Чистякова просидит без дела? А мне что, — сижу, наблюдаю. Рядом со мной в соседний кабинет одна разговорчивая женщина. Оказалась учительницей. Пришла по делу своей ученицы.

— Господи, — говорю учительнице, — вы хотя бы детей не таскали в это гиблое место, может, можно было обойтись по-другому.

— Да нет, никак не могу. Валюшка с первого класса была какая-то малоуспевающая. А сейчас и того хуже: память ухудшается, головные боли — вообще ей нужно как-то помочь кончить 8-й класс, а там она может устроиться ученицей швеи, сейчас ведь без восьмилетки никуда не берут. Чувствую, что это мало похоже на помощь, но что же делать? Я просто запуталась в этой ситуации — не знаю, как Валюшку дотянуть до конца года. На меня тут всё производит какое-то странное тяжёлое впечатление. Это гораздо хуже обычной поликлиники. Чувствую, что мне сюда ходить неприятно, но куда идти, к кому обращаться? Невропатолог за это дело не берётся, а эти психиатры от чего лечат и как — знает один Бог. У нас выходит какая-то нестыковка. Я Валюшку тяну, а они, напротив, таких гадостей про её болезнь наговаривают! И такое впечатление, что их это радует. Не врачи, а какие-то монстры! Я сюда третий раз прихожу из-за Валюшки, но уже чувствую усталость ото всей этой чернухи — эдак и до болезни недалеко. Кажется, что эта сволота специально едёт тебе наперерез, против твоих желаний и планов. И в то же время какие-то таблетки выписывают вроде бы для улучшения здоровья. Я этого ихнего раздрая никак понять не могу.

— Зато Пушкин уже давно сообразил, что гений и злодейство — две вещи несовместные. Чтобы понять эту сволочь, нужен Достоевский. Детей, конечно, жалко — им здесь не место.

— А что же делать? Что делать? Я уже устала от сидений в этих полутёмных коридорах и на уроки опаздываю. — И учительница стала нервно смотреть на часы.

Сидим, сидим, толкуем о том, о сём, учительница непрестанно смотрит на часы. Посетителей мало — четыре-пять человек. Но никто не спешит их принять. Чистякова, видно, надолго отключилась. Вообще психиатры у нас — чистейшая мещанская вольница: когда хотят, приходят, когда хотят, уходят. В рабочее время ходят в кафе, шастают за дефицитом и прочие частные дела устраивают.

Сейчас я намеренно не стучу в дверь Чистяковой, жду, когда она сама проснётся. Один Кон бегает, носит какие-то бумажки к заведующему или согласовывает с ним или наставляет его, как больше напакостить клиенту. Хотя теперь он не заведующий, но видно, что он здесь руководит идеологическим фронтом, такими ценными кадрами наша непросвечиваемая система не разбрасывается.

В регистратуре, в процедурном кабинете, несмотря на то, что идёт только одиннадцатый час, уже все разбежались. Кто ушёл в соседнюю столовую, кто делает себе макияж в тишине, кто побежал за дефицитом в магазин. Расписание у этих вольных художников не то, что на производстве или в обычной поликлинике.

Опять повели с учительницей разговор о школе, о дисциплине, об учебных часах, перегрузке учителей и учеников.

— Да, уж, у этих перегрузок не бывает, и притом ещё коэффициент за «вредность» и отпуск по два месяца — прямо синекура для лодырей и бездарей при полном отсутствии ответственности!

— Да, будто в другом государстве живут, — подтверждает учительница. — Вот так будешь сидеть часами, что-то ожидать, томиться, опаздывать, потом спустишь всех собак — и тебе тоже что-нибудь психическое приклепают.

— Насчёт этого это заведение строгое на манер Лубянки, — ни критики тебе, ни замечаний! Тут окопались все борзятники, выжлятники — им только крикнут сверху: Ату! И они побегут за своей жертвой, как за зайцем.

— Ужасно, когда учишь одному, а в жизни совсем другое!

— Это потому, что либо недоучили, либо не тому учили, либо то и другое вместе.

— Вы так думаете? — спросила учительница.

— Как педагог вы должны думать тоже самое.

— Я думаю, что это жизнь нас переучивает, наша жизнь хоть кого в дугу сломает.

— Но ведь эту жизнь устраивают ваши ученики.

— Оно, пожалуй, и так. Но ведь подумать только: сижу уже почти два часа за карточкой; опаздываю, что я скажу в школе: где была? Сюда лучше не попадаться! Если уж у меня, человека со стороны, начинают уже шарики за ролики заходить, то уже про тех, кто сюда попадают, и говорить нечего!

Но тут, наконец-то соизволил выползти заведующий и отдал учительнице какую-то бумажку, и она ушла. Подошёл милиционер с папкой в руках и прямо пошёл в кабинет Чистяковой, через минут 20 вышел.

Я у него спрашиваю: Что Чистякова там?

У милиционера лицо злое-презлое, один глаз красный, воспалённый, наверное перед этим кого-то лупил, перезлился, теперь дело на свою жертву принёс.

Я опять к милиционеру: Скажите, Чистякова в кабинете? Может её ещё там нет? А не знаете, когда она приедет?

— Не приедет! Не придёт! — Почти закричал милиционер.

— А вы откуда это узнали?

Милиционер метнул на меня свой красный глаз, как взбешенный Цербер, аж мне жутко стало. Тьфу, от этого осиного гнезда, я всегда устаю, такая концентрация зла немыслима для нормальной психики. Пожалуй, на сегодня мне хватит, приду за бумажкой в другой раз.


3 июля

Часто на квартале прохожу я мимо одного сооружения, которое я про себя называю «слепой автобус». Он стоит на площадке между старыми неухоженными клёнами и производит очень неприятное, уродливое впечатление. Большой, старый, давно вышедший из строя типа экспресс. Бока у него помяты, он выкрашен тусклой грязновато-голубой краской, какой обычно красят панели в подъездах коммунальных домов. Окна его наглухо заварены кусками крашеной рыжей жести. Видно, что его приспособили под какую-то кладовку. Так и наша жизнь! Внутри — темно, впереди ничего не просматривается, куда едем — никто не знает.

* * *

Смотрю: висит на стуле обыкновенный чёрный шнур, а на нём горят два красных пятна. Откуда они могли бы взяться на совершенно чёрном фоне? Оказывается, это солнечный луч высветил почти невидимые при обычном освещении красные нити в шнуре. Так и человек, — какие в нём цвета, какие богатства сокрыты — без света не разберёшь. Но на свет выбраться трудно. Вся наша жизнь ориентирована на темноту, на молчание. Когда-то за эту опасную «чёрную дыру» нам придётся расплачиваться.

* * *

По-моему в благополучном устойчивом обществе должен существовать какой-то разумный предел численности чиновничества. Когда это количество в пределах допустимого, общество может развиваться и маневрировать. Но когда этот порог перейдён, начинается медленная гангрена. Тогда узкая кабинетная мораль чиновничества начинает проникать во все слои общества и способствует его расслаблению и одичанию, потере мобильности, утрате главных ценностей — уважения к труду, к творчеству, к поискам нового. Слишком обширное соседство с непроизводительным «крапивным семенем» сеет в умах людей сознание превосходства чистенькой и лёгкой работёнки над работой настоящей, требующей знания и умения; заражает их моралью бабочки-однодневки. От этого переворачивания ценностей с ног на голову идёт по всей жизни застой и загнивание. Режим, где бюрократия играет главную роль, начинает пожирать самого себя.

Конечно, в чиновники у нас стремятся в основном от отсутствия экономических и гражданских свобод. Каждый, получив власть хоть над несколькими людьми, надеется удовлетворить свой комплекс неполноценности. Но обратное влияние этой миллионной братии на нравственное состояние общества разрушительно!

Я, например, не могу себе представить в нашем обществе фигуру подобную Гоголю. Такой феномен вообще невозможен при советском строе. Его бы заколупали ещё в Союзе писателей тысячи укоренившихся там бездарей. А потом идёт ещё верхний этаж чиновников, ведающих цензурой, билетиками, пропусками и т.д. Потому-то среди советских незапрещённых, непреследуемых писателей нет ни одной европейской величины.

И так у нас по всем направлениям — власть, чиновничество всё насилует, сминает, урезает, толкает в нужную им сторону. И всё это только для того, чтобы посредственности просуществовать на земле с наименьшей затратой умственных и физических сил.

А поскольку этого «крапивного семени» развилось у нас сверх всякой меры, и все они толкутся в закулисье, ползут по кривым дорожкам, то, в конце концов, искривляется вся жизнь вокруг. В ней уже нет места ни прямым деятельным энергичным натурам (кроме разве обороны и космонавтики), ни прямым ясным мыслям, ни прямым дельным намерениям. Вся жизнь вокруг настолько верченая, кручёная, изолгавшаяся, двусмысленная и призрачная, что человеку нормальному некуда и ногой ступить. Среди такого человеческого бедлама душа человеческая оседает как тесто на холоде. Психическая экспансия и наглость посредственности достигли предела!

Это только на закате какой-нибудь цивилизации наступает такое сумеречное время, время абсолютной относительности всего сущего, время, когда исчезает разница между умом и глупостью, между талантом и бездарью, между нравственной чистотой и порочностью, между свободой и рабством, между честью и полнейшим бесстыдством. Такое роковое смещение есть преддверие грядущего хаоса!

* * *

Пятилеток, как у лаптей клеток, а жизнь одна.


Август

От Цхалтубы пришлось-таки отказаться. Начались сильные гоненья на «дикарей». Бесконечные шмоны и проверки бумажек прямо по ванным зданиям. Милиция дошла до того, что пересчитывает голых женщин: сколько их сидит в бассейне — и какое количество талонов на выходе — чтобы цифры совпадали.

Мне этот советский цинизм осточертел. Довелось мне в холле ванного здания побеседовать с одной респектабельной на вид идейной старухой.

— Теперь стало гораздо лучше, немного поприжали грузин, навели им порядок, — довольно молвит старуха.

— Каждый под порядком разумеет то, что ему выгодно. Для нас же беспорядки только начались, — возражаю я.

— Для кого это для вас?

Чувствую, что старушка, прожившая в каком-то прямолинейно-большивистком казённом царстве, шокирована ходом моих мыслей и не знает, за кого меня принять.

— Да, для тех, которым дома не светят путёвки, а здесь они вовремя не могут приобрести курсовок, тут очередь — нужно ждать десять дней, а это большие расходы, да и времени такого — десять дней плюс двадцать на лечение — такого срока никому не отпущено. Вот эти «дикари», которые не ждут у моря погоды, а ходят на ванны за рубль — и есть предмет гонений. А это по большей части самый нуждающийся в лечении народ. Сами подумайте, кто поедет сюда наудачу без путёвки, как не те, у кого нет другого выхода? Узаконили бы как-нибудь эти разовые талоны, а зачем же за людьми охотиться как за беглыми рабами?

Старуха подняла свои выщипанные бровки, но сдаваться ещё не собирается:

— Кто работает, тому дадут на производстве путёвку или курсовку, — наставительным тоном возражает она.

— Я что-то не заметила, чтобы «дикари» состояли из неработающих. А если инвалид не работает, так, по-вашему, ему только на свалку? Плохо вы свою страну знаете, у нас рабочему один раз в 20 лет путёвка перепадает, а те, кто у власти и поближе, каждый год за казённый счёт едут на курорт. А бедолага наскребёт денег с трудом, авось удастся подлечиться, а здесь его шмонают и учат жить. А сколько здесь кокоток гуляет от четвёртого управления Минздрава! Вы что, не видите? Если вам нравится быть слепой, то не все ещё ослепли.

— Да, конечно, не всё ещё идеально в этой системе, есть и отклонения, — слиберальничала старуха.

— Хороши отклонения! Самых работяг, инвалидов, нуждающихся в лечении, ловят как нашкодивших подростков. Для нас тут-то и начинаются беспорядки! Ну, подумайте, вернутся эти женщины домой с нелеченным полиартритом, остеохондрозом, варикозом и прочими болезнями, много ли они потом наработают? И кому нужен этот холостой пробег? Не отклонение это, а глухота сытых! Здоровый, но заслуженный лечится, а больной катится дальше в яму — это вы называете порядком?

— Об этом я как-то не подумала, — наивно призналась старуха.

Покладистая ещё бабка попалась, прямо на диво. А обычно все эти партийные бонзы и их прихвостни лезут на рожон, чтобы доказать превосходство того порядка, который они насадили над всей остальной человеческой массой. Хорошо, хоть грузины не придерживаются этой фарисейщины, а идут навстречу всем нуждающимся. Много здесь лечится народа, которому по российским законам вообще ничего не светит.

Гонения обычно инициируются из закрытых санаториев МВД или КГБ. Потом после такой очередной охоты на «дикарей» придёт из такого закрытого санатория какая-нибудь расфуфыренная дама в ванное здание и говорит: «Как стало хорошо, просторно, никакой толкучки, народа мало». Им нужно, чтобы в их владениях было как можно меньше народа — вот и весь их порядок!

Не было, говорят, счастья, да несчастье помогло. Я рада, что поменяла всю эту свистопляску не спокойное идиллическое Симонети. Деревня эта большая, далеко и широко раскинулась по живописным холмам. Внизу деревни по широкой низменности протекает речка Квирила, а над Квирилой тянется цепь гор, которая то появляется, то исчезает под волшебной шапкой-невидимкой облаков. С запада на горизонте виднеется гора, похожая на двухгорбого верблюда. Почти по середине деревни течёт небольшая безымянная речонка, впадающая в Квирилу. В этой речке деревенские мальчишки ловят пёструю форельку, а хитроумные и самостоятельные грузинские хавроньи на мелких солнечных местах устраивают себе грязевые ванны.

Вообще местность настолько живописная и разнообразная по рельефу, что обрисовать всю эту музыку и прелесть чередования холмов и низин не хватит никакого искусства: слишком велико количество составляющих пейзаж элементов. Нет ни одного уголка похожего на другой, как это обычно бывает в равнинных местностях или в долинах. И кругом на горах лес, а на холмах крестьянские усадьбы с садами, виноградниками, огородами, кукурузными полями. На свободных холмах — зелёные валики чайных плантаций.

На зелёных полянах ближе к лесу пасутся небольшие, местной породы, коровы, белые овечки. Дошлые свиньи часами загорают в лужах. Аркадия, да и только! Увидела арбу с запряжённым в неё буйволом — всё это в уменьшенном виде можно встретить в музее в виде макета. Пытались покататься на арбе, но она зверски скрипит и трясёт на ухабах, куда будет похуже брички. Мимо проскакали два всадника на гнедых деревенских лошадках, за ними, высунув язык, деловито бежит белая собачонка.

— Вот сволочь, поговори с ней — она только по-грузински понимает. Аробщик засмеялся.

Это сочетание: современные автобусы, Волги, мчащиеся по мощёным деревенским дорогам, благоустроенные усадьбы и допотопные арбы, остатки былой роскоши — волы и лошади придают здешней жизни какой-то романтический колорит. Ничто тут не разрушено, не выровнено бульдозером или трактором, как водится у нас, а все слои — и старые и новые — сохраняются и мирно соседствуют друг с другом. Тут тебе и арба, и экологичная деревянная соха времён Ноя, старинная стоящая на холме живописная белая церквушка, и старая мельница, плетённая из лозы ещё пращурами, и кладбище, где на вросших в землю плитах можно найти высеченные ещё на старогрузинском языке надписи — всему здесь находится место, и ничто не идёт на слом и на свалку, как у нас. Несмотря на небольшую территорию и на отсутствие широких просторов имитация тесноты, где нужно, например, сравнять старое кладбище, чтобы на его месте построить стандартную коробку или разрушить церковь, чтобы на её месте поставить какую-нибудь казённую стелу — такие новоязы тут не в моде. Здесь всему находится место, и в таком окружении только начинаешь понимать всю ценность исторической нерасторжимости и непрерывного течения жизни, романтику глубины и связи времён. Для поэта такая многослойность и такие нераздавленные, несрезанные пласты жизни — просто клад. И поэтов, вралей, гасконцев на этой земле хоть отбавляй. Это я хорошо заметила даже за месяц пребывания в деревне. Красноречие и юмор — здесь вещи такие же обыкновенные, как у нас скованность и подозрительность.

Впрочем, и у нас в деревнях жизнь куда разнообразнее, открытее и интереснее, чем в городе. Моя бабушка Катерина для своей деревни была кладезь анекдотов, присказок и разных историй о своих односельчанах. Умел и у нас народ на земле быть самим собой. Но чудовищные репрессии 30-ых годов, ускоренная индустриализация всё сдвинули с места, посмешали, перепутали, обрезали многие корни, свернули естественный ход событий и во многом способствовали разорванности и порче русского национального характера.

Поселилась я на втором этаже дома, принадлежащего пансионату, который среди отдыхающих называют голубятней. Главное, очень скромное одноэтажное здание летней дачной архитектуры находится несколько дальше среди молодого сада. Пансионат местный от Минсельхоза и работает только в летний сезон.

В комнате вместе со мной живут ещё семь грузинок из соседних деревень и одна русская женщина из Ташкента — тётя Вера. Благодаря грузинкам, я очень скоро освоилась с коренной грузинской кухней и начала изучать грузинский язык. Родственники грузинок то и дело привозят им из деревень корзинки с разной провизией. Так что есть на чём отточить свой вкус. Тётя Вера до пенсии работала бухгалтером, поэтому на законном основании относит себя к интеллигенции. На правах мозгового класса она суётся ко всем со своими советами, ропщет на всякие непорядки, на якобы деревенскую бестолочь местного элемента. Всё это составляет довольно забавный контраст и полную противоположность бесконечным мирным беседам и рассказам женщин о своём житье-бытье в деревне. Где-нибудь в другом месте такой несогласованный дуэт был бы источником столкновений и ссор, но на фоне прекрасной природы и среди неиссякаемого деревенского добродушия своих соседок тётя Вера воспринимается как унтер Пришибьеев в юбке. Все над ней только незлобливо потешаются. Впрочем, большинство деревенских не понимают толком по-русски, но нутром осознают смешную роль тёти Веры.

Я говорю Анико, которая сносно говорит по-русски: «Анико, переведи этим женщинам, что о них говорит тётя Вера. Она говорит, что они своими громкими разговорами, криком и смехом похожи на деревенских обезьян. Грузины, действительно беседуют между собой очень громко и усиленно при этом жестикулируют — южане. Впрочем, и у нас в деревне народ изъясняется между собой куда громче и свободнее в жестах, чем в городе. Таково уж видно свойство деревенских просторов.

Анико переводит и… о! все женщины смеются и машут руками.

— Они говорят: мы ей всё прощаем, потому что она очень смешная — передаёт Анико.

Тёте Вере конечно очень не нравится, что никто не принимает всерьёз её якобы интеллигентскую принципиальность и культурность, но все её огорчения и сетования по этому поводу только подзадоривают юмористов.

Так оно и должно быть, если лезешь в чужой монастырь со своим уставом. И тёте Вере теперь уже не выпрыгнуть из своего комического амплуа.

У меня появился воздыхатель в буквальном смысле. Здоровенный деревенский верзила. Когда мы смотрим телевизор в комнате отдыха, он сидит позади меня и вздыхает как хороший кузнечный мех.

— Тётя Вера, пригласи этого парня ко мне на свидание! — предлагаю я.

— Да ты что?! Этот буйвол тебе все кости переломает — не соглашается тётя Вера.

— Это не ваша забота. Вы его только пригласите.

Вечером этот деревенский витязь пришёл под окна и тяжёлыми шагами шуршит по гальке.

— Ну, вот пришёл твой кавалер, — говорит тётя Вера. — Что ты теперь с ним будешь делать?

— Пусть он с часок ещё походит.

Топчет, топчет под окнами траву кавалер, прошёл уже час, а оно всё ходит. Прошло ещё полчаса. Быстро стемнело и появились и поплыли в свежем ночном воздухе светлячки. В чёрной-пречёрной мгле южной ночи они производят совершенно неземное фантастическое впечатление, будто летают в ночной тишине проснувшиеся души умерших.

— А теперь, тётя Вера, выходите на балкон и скажите этому Мадждону, что я заснула. И не хочешь, мол, прогуляться со мной. То есть с вами.

Тётя Вера вышла на балкон:

— Послушай, геноцвале, эта девица пока к тебе собиралась, устала и заснула. Не могу ли я прийти вместо неё?

Тут в комнате раздался оглушительный хохот, потому что никто ещё не спал и все с любопытством следили за тем, чем кончится вся эта история. И я сама хохотала до слёз. Реакция на замену молодой сеньориты на пожилую дуэнью была самая отрицательная. Кавалер ещё долго фыркал и чертыхался под окном.

Выйдешь днём на балкон и часами любуешься кудрявыми зелёными холмами и белыми рёбрами тянущегося за Квирилой горного хребта. И мне кажется, что где-то и когда-то я это уже видела. На этой почве я начинаю сочинять теорию о моём смешанном грузино-испнском-украинском происхождении. Грузинское Иверия и испанское Иберия — это совсем неслучайное совпадение, а некие родовые общие слова. Значит, было это приблизительно так: мои предки из Иверии переселились в Иберию, а из Иберии через Грецию и её колонистов в Причерноморье на Херсонщину, откуда пришёл мой дед в приволжские степи (это уже факт точный). Это, по крайней мере, объясняет моё пристрастие ко всему испанскому, греческому, а теперь и грузинскому. Испания вместе с дон Кихотом — моя любовь. А когда я слушаю греческие песни, то меня не покидает какое-то странное глубинное ощущение, что самый ритм этих песен для меня совсем не новость, что когда-то я его слышала, может мои гены когда-то пребывали в этом ритме. Кто знает, может для глубин нашего естества голос предков не такая уж даль и тёмная вода в облацех, как для нашей истории? И вообще, почему бы от этой роскошной природы не разыграться роскошным фантазиям.

Источник, которому мы ходим с Аникой и тётей Верой (более пожилые пользуются ближними ваннами), действительно чудесный, богатырский. Куда до него Цхалтубе! В Цхалтубе здоровье вливается ложками, а тут сразу бочками! Источник совершенно первозданный, пробуренный совсем недавно. Фонтан целебной воды бьёт в луже с песчаными дном, а по бокам зелёный лужок, на котором пасутся гуси. Гуси эти, когда нет людей, охотно спускаются в лужу.

Здесь можно сделать такую рекламу и в такие Нью-Васюки превратить эту деревню! Почему при нашей системе человек не может заниматься тем, к чему лежит его душа, и много богатств пропадает у нас втуне?

* * *

Нашим писателям всем вместе далеко до Льва Толстого как до звезды небесной, потому что они тему войны (отечественной) не увязывают с темой мира. У них везде отсутствие полной правды, путаница и разорванные концы. Никто из них не осмеливается сказать, что народ, победивший в 1945 году, достоин лучшей и свободной жизни, чем теперешняя.


Октябрь

Иногда кажется, что нашей жизнью управляет сам Сатана, низвергнутый с небес. До такой степени она стала одномерной, скованной, зажатой, и в ней на каждом шагу случаются такие невероятные злые ситуации, которые в старых категориях уже не опишешь. Нужен какой-то другой, более сложный сверхязык.

Ну, хотя бы эта чисто азиатская история с Лидой Кучеровой. Таких людей, сбитых с жизненных рельсов нашей психиатрией, встречалось мне немало. Но в случае с Лидой вырисовывается какая-то статистическая закономерность, вступает в действие закон больших чисел.

Мы с Лидой родились в одном месте и почти в одно и то же время, вместе провели детство до десяти лет, а потом уже встретились здесь, имея на ногах одни и те же кандалы.

Помню, как на нашей с ней полуденной родине было начало марта. И как обычно в это время по целым дням лили обильные южные ливни, весело булькали пузыри в лужах и из под прошлогодней листы быстро вырастала молодая трава. В воздухе стоял какой-то сплошной влажный тёплый сиреневый туман.

Весна на юге бывает обычно дружная и безобманная. Уже если она началась, то никаких тебе не бывает подзимок, никакого непостоянства и возврата к холодам. Такой сразу идёт мощный напор от разливающегося вокруг тепла и света, и такая концентрированная радость от пробуждающейся природы, как от молодого вина!

И вот мы с Лидой пришли в школу пораньше и сидим в коридоре. У меня празднично блестит мокрый от дождя новый дермантиновый портфель, что после наших матерчатых диагоналевых послевоенных сумок выглядит непривычно богато, а у Лиды новая коробка цветных карандашей. Она их вытащила из сумки, и мы перебираем это разноцветное сокровище, а их в коробке аж 12 штук! В это время мы больше рисовали огрызками и хранили их в спичечном коробке. Хитроумно их комбинируя, получали нужные цвета. Смешаешь голубой огрызок с жёлтым — получишь зелёный цвет, красный с синим — фиолетовый и т.д.

Мы, как туземцы, росшие после войны, не налюбуемся на это богатство. Перебирая радужные карандаши, Лида сообщает мне радостным голосом: скоро мы уедем в Россию.

О Господи, карандаши и ещё эта Россия! Сколько же человек может вместить в себя счастья? Я страшно завидую Лиде и пытаюсь представить себе, что же это за такая таинственная и далёкая страна Россия, если даже люди меняют на неё этот тёплый и милый край? Зажмуривают глаза, но кроме тёплого сиреневого тумана ничего не могу себе вообразить.

К лету Кучеровы действительно уехали… и вот встретились с Лидой уже здесь через пятнадцать лет. Кучеровы переехали в сельскую местность, где у родителей осталось ещё много родственников. Несмотря на родственников, много они ещё поскитались по углам, пока отец построил себе дом. Потом работал по найму, а был он хороший плотник. Денег у заказчиков мало по тем послевоенным временам, а заветная самогоночка — всегда, рюмочка за рюмочкой, — и отец запил. И кроме нищеты Лида ничего не видела в этой стране обетованной. Впроголодь проучилась четыре года в институте, и через 6 лет работы в школе села в ту же самую лужу, что и я. Прокрутили её через психиатрическую мясорубку из-за того, что хотела вырвать свою очередь на благоустроенную квартиру у какого-то местного партийного бонзы. Домик-то у них маленький с печным отоплением. И вот теперь вторая группа инвалидности, вялотекущая шизофрения и прочий советский букет.

В культурных странах такие конфликты решаются цивилизованно через суд, через прохождение через какую-то общественную оценку. В нашем же научно-организованном обществе заедают друг друга по-родственному, без крика, без шума.

Я ещё живу в городе, езжу лечиться, у меня ещё родители крепкие, а у Лиды осталась одна старая больная мать и девочка Света. А вокруг глухая провинция, где все на виду, где сплетни, намёки, подсиживание, раболепие перед властями, власть тьмы. И в результате Лида совсем надорвалась и морально и физически.

Страшно становится, когда видишь, как люди идут ко дну, а ты ничем не можешь помочь! Будто один тонет, а другой на берегу лежит связанный. Вот где нужно быть действительно шизофреником, чтобы такую одномерную жизнь навязывать остальному миру в качестве эталона, образца гуманного общества. После таких колючих жизненных дебрей тянет на элегию:

За жар души, растраченный в пустыне,
За всё, чем я обманут в жизни был,
Устрой лишь так, чтобы Тебя отныне
Недолго я ещё благодарил!


Ноябрь

Свалка с советскими врачами вылилась у меня в ревматизм довольно запущенной формы. Пока есть возможность, нужно его подлечивать. Даже беглое сравнение нравов наводит на мысль о нашей психической заторможенности.

Приду в нашу поликлинику за курортной картой и застреваю в каких-то вязких диких дебрях. Сперва, как водится, артачится участковый терапевт. И чем бездарнее он, тем враждебнее. После уламывания и уговоров начинается изматывающая ходьба по всем кабинетам, сбор анализов и проч. Обычно я до конца не выдерживаю эту казённую тягомотину, махну на всё рукой — и еду наудалую.

В Грузии совсем другой колер: сидишь у какого-нибудь папаши-швили в кабинете:

— Вайме, почему у тебя такой грустный вид? Будешь лечиться — проживёшь сто лет.

И так с папашей разбеседуешься, расскажешь ему за столько лет молчания всё, что нужно, и всё, что не нужно. А папаша и дальше выражает желание послушать.

— Ну, мне нужно идти, а то за дверью уже очередь стоит. Остальное доскажу в своих мемуарах.

— Не забудь мне прислать свои мемуары, — говорит папаша на прощание.

Мамы тоже на редкость внимательные и простые. С Акоповой мы болтаем иногда по часу. Я ей говорю: «Лечите меня, как хотите, за результат не беспокойтесь, я ничего не имею против вашего кладбища, это же мечта поэта успокоиться в таком живописном месте.

— Ну, ты меня рассмешила. Всё равно ты какая-то загадочная особа, у тебя сквозь юмор грусть какая-то проглядывает.

А то выскочит из кабинета Гога, стрельнёт своими выразительными грузинскими глазами, как из мортиры: «А ты здесь!»

— Здесь!

— А я тебе нравлюсь?

— Ну, как же! И даже очень. Вообще мне здесь многие нравятся.

Гога несколько разочарован таким ответом и уходит по делу.

Словом, такая вокруг естественность и свобода, умей только держать себя и никто тебя ни в чём дурном не заподозрит. Ни хулиганка ты, ни симулянтка, ни шизофреничка, а нормальный человек среди нормальных людей.

После российской лагерной суровости и подозрительности окунуться в такую простоту и раскованность — это всё равно, что принимать целебные ванны.

Господи, где бы обменять доставшийся мне российский билет на какой-нибудь другой?! Дина Иванова предлагала мне сменить фамилию, обменять паспорт — где-то там в московских дебрях диссиденты этим занимаются. Ну, сменишь паспорт, а дальше что? Где единомышленники, где друзья, чтобы выбраться из этой клоаки, минуя КГБ? Нет, так видно и придётся мне коротать свой век под завалами.

* * *

Посмотрела фильм «Братья Карамазовы» и опять перечитала роман. За сто прошедших лет наша жизнь усложнилась. При тоталитарном нашем КГБ-ном режиме внутри у нас бушуют конфликты и страсти ещё большей напряжённости и температуры, чем у Достоевского. Осатанелая огрубелость нравов может дать сейчас материал для десяти Достоевских! Особенно на том поле, где сталкиваются интересы гражданина и государства чиновников. Но ничего этого нельзя трогать, освещать нашу жизнь можно только в узких дозволенных рамках, в рамках ожидания светлого будущего или в рамках слепой мещанской неопределённости. Столкновение по большому открытому нравственному счёту может у нас происходить только между советскими людьми и немецкими фашистами. О, если б навеки так было!

Нет «опиума для народа» — религии, но зато советский человек имеет психологию наркомана: пусть страх, пусть ложь, пусть в реальной жизни неустойка по всем направлениям, но зато приятно жить в неведении, в розовом идеологическом бреду и вообще ни о чём не думать, ни о чём не беспокоиться и жить одним днём так же, как живут наркоманы и алкаши.

Христианин от наркомана отличается радикально — и внутри и снаружи, — совок же только чисто внешне.

* * *

«Во тьме не видно крови» (Абурайхан Беруни).




В НАЧАЛО

ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Вера Гончарова

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие новости  другие новости   
Дополнительные ссылки

ТЕМЫ:

  • Власть (0) > Беспредел (0) > Противозаконные преследования (0)
  • Власть (0) > Бюрократизация (0)
  • Власть (0) > Грабёж (0)
  • Власть (0) > Манипуляции (0)
  • История (0) > Советский период (0)
  • Литературные страницы (0)
  • Общество (0) > Ксенофобия (0)
  • Общество (0) > Культура (0)
  • Социализм (0) > Застой и ностальгия (0)
  • Социализм (0) > Менталитет (0)
  • Социализм (0) > Преступления (0)
  • Психология (0) > Карательная психиатрия (0)
  • ПУБЛИКАЦИИ:

  • 11.09.2019 - ОБЩЕСТВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ «ГОЛОС» ОБ ИТОГАХ ВЫБОРОВ
  • 10.09.2019 - ПРОДОЛЖАЮТСЯ ФАЛЬСИФИКАЦИИ ИТОГОВ ВЫБОРОВ
  • 10.09.2019 - ОТ БЕСЛАНА ДО «МОСКОВСКОГО ДЕЛА»
  • 09.09.2019 - ДАРЬЯ БЕСЕДИНА ОБ ИТОГАХ ВЫБОРОВ
  • 08.09.2019 - НЕДЕЛЯ ПЕЧАЛЬНОЙ ГОДОВЩИНЫ
  • 08.09.2019 - КОГДА ЛЮДИ ПОНИМАЮТ, ЧТО ПРАВОСУДИЯ НЕТ
  • 07.09.2019 - О ВЕЛИЧИНЕ ПРОЖИТОЧНОГО МИНИМУМА
  • 06.09.2019 - ИНТЕРВЬЮ ГРИГОРИЯ ЯВЛИНСКОГО
  • 06.09.2019 - ИНТЕРВЬЮ СЕРГЕЯ МИТРОХИНА
  • 05.09.2019 - ПРЕДСЕДАТЕЛЬ «ЯБЛОКА» НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ
  • 05.09.2019 - МЫ ЖИВЁМ В РОССИИ
  • 04.09.2019 - ТЕАТР ЖЕСТОКОСТИ
  • 03.09.2019 - «ЯБЛОКО» ПРОТИВ МУСОРНЫХ ПОЛИГОНОВ
  • 03.09.2019 - ПОЛИЦЕЙСКИЕ ПРЕСТУПНИКИ
  • 02.09.2019 - НИКАКОЙ УГРОЗЫ ЗДОРОВЬЮ
  • Copyright ©2001 Яблоко-Волгоград     E-mail: volgograd@yabloko.ru