Волгоградское региональное отделение Российской Объединённой Демократической Партии "ЯБЛОКО" 
 
Официальный сайт
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Назад на первую страницу Занести сайт в Избранное Послать письмо в Волгоградское Яблоко Подробный поиск по сайту 18+

Всем, кому интересна правда

ЯБЛОКО
nab
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
   
ВЕКОВАЯ МЕЧТА РОССИИ!
ПОРЯДОК ПОДСЧЁТА ГОЛОСОВ
ВОЛГОГРАДСКОЕ «ЯБЛОКО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВИДЕОМАТЕРИАЛ «КОПИЯ ПРОТОКОЛА» В ПОМОЩЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ ВЫБОРОВ
СУД ПО ИСКУ "ЯБЛОКА" О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ В ВОЛГОГРАДСКУЮ ГОРОДСКУЮ ДУМУ
ГРИГОРИЙ ЯВЛИНСКИЙ В ВОЛГОГРАДЕ
новое на сайте

[31.12.2010] - ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕАЛЬНО ИЗМЕНЯЕТ МИР

[20.12.2010] - «БРОНЗОВЕТЬ» В «ЕДИНОЙ РОССИИ» СОВЕРШЕННО НЕЧЕМУ И НЕКОМУ, ОНА МОЖЕТ ТОЛЬКО ЗАГНИВАТЬ И РАЗЛАГАТЬСЯ

[22.04.2010] - РОССИЯ - МИРОВОЙ ЛИДЕР В РАБОТОРГОВЛЕ

рассылка
Подпишитесь на рассылку наших новостей по e-mail:
наша поддержка

российская объединённая демократическая партия «ЯБЛОКО»

Персональный сайт Г.А. Явлинского


Природа дороже нефти

Help to save children!
Фракция «Зелёная Россия» партии «ЯБЛОКО»

Современный метод лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения

Александр Шишлов - политик года в области образования

Московское молодёжное "Яблоко"

За весну без выстрелов

Начало > Новости > Публикация
Новости

[24.07.2013]

ИЗВЕДИ ИЗ ТЕМНИЦЫ (12)

Мемуары волгоградской писательницы Веры Гончаровой
(дневники 1967 – 1993 гг.)


Глава 15.
1983-й год



Май

Прочла в журнале хвастливую статью про могучий покорённый Вахш, про самую дешёвую электроэнергию, про новые орошённые гектары хлопка и т.д. Меня аж передёрнуло от такого убогого одностороннего казённого взгляда. Особенно когда вспомнила свою последнюю поездку на родину.

От всех этих богатств народу ничего не перепадает. Хлопок идёт за границу, некогда бурный мутный и действительно могучий Вахш превратился в жалкую прозрачную речушку (весь плодородный лёсс оседает в водохранилищах ГЭС). Река для меня — живое существо, у неё есть своя душа, свой ритм, своё место в природе, своя история, идущая через века — и вдруг видишь это некогда бурное своенравное сильное существо хилым, задавленным, обескровленным — слов нет в языке, чтобы передать пережитый мною шок и разочарование. Микроклимат Вахшского оазиса, создаваемый поколениями трудяг, нарушен. Воздух стал более жарким, сухим и пыльным. Уникальная флора и фауна нижнего течения Вахша (тигры, гепарды, дикие кабаны, джейраны, шакалы, лисы, фазаны и т.д.) загублены. Площадь, занятая под сады, виноградники, огороды. Бахчи сократилась как шагреневая кожа в пользу монокультуры хлопка.

Ужасающая дороговизна и пыль просто поражают воображение. Все преимущества юга похерены жестокой эксплуатацией земли и воды. И народу от этой эксплуатации одни минусы. Говорят, что Нурек, как стройка коммунизма, находится в более льготных условиях, но одним Нуреком не искупить общего спада.

Эльхен, моя университетская подруга, приглашала меня съездить в Нурек, но меня эти египетские пирамиды не впечатляют. Я человек нижнего яруса, производное от здешней земли, воды и солнца. Природа для меня — всё, и человек без природы — урод.

Если бы из этой дешёвой электроэнергии извлекли какие блага: пустили бы по улицам Душанбе побольше троллейбусов, чтобы народ на 50-градусной жаре унылыми толпами не ожидал пыхтящих ядовитых «Икарусов». Но в обмен на утрачиваемые природные блага ничего не прибавляется. Одна транспортная и людская сутолока, растущая дороговизна и жуткий смог.

Чем раньше был привлекателен Душанбе — неспешной, несуетливой жизнью, простотой и открытостью нравов, дешёвыми пёстрыми базарами, магазинами с яркими ситцами и сатинами, тенистой прохладой улиц с нависшим с обеих сторон пологом клёнов, журчащими арыками, политыми тротуарами, поясом сиреневых гор, обилием солнца.

А нынче он похож на котёл, где в пыльном и отравленном выхлопными газами воздухе суетятся люди, озабоченные дороговизной продуктов, особенно фруктов и овощей. Местные товары тоже в дефиците. Вместо яркой экзотики прежних ситцев, сатинов, штапеля и прочих приспособленных к местному климату хлопчатобумажных тканей народ парится в японской синтетике, которой при перевозке через границу хитроумные чиновники сильно набавили цену.

Если бы ещё не эти традиционные лёгкие шёлковые платья с пёстрыми разводами, то было бы довольно однообразно. Одни они только как остатки былой роскоши напоминают, что ты находишься на окраине Туркестана, а не в Рязанской губернии.

Когда имеешь возможность обозревать небольшие открытые территории, то хищничество и бессистемность современного способа хозяйствования особенно бросается в глаза. Хочется куда-то перебежать, хоть в соседний Кашмир, и глотнуть свежего воздуха не искалеченный технократами цивилизации.

Политиканы и технократы в своей кабинетной ограниченности и невежестве вместо настоящих ценностей, скроенных по человеческой мерке, подсовывают нам нечто безразмерное, безличное, какой-то надутый пустотой эрзац. Будто висит у тебя над головой здоровенный дирижабль, он впечатляет, внушает почтение к высоте, вроде бы к чему-то призывает, внушает какие-то иллюзии, но на котором ты никогда никуда не полетишь.

— Что тебе говорят, лететь? Идущие за нами полетят. Главное — это построить, главное — это гореть. Вот и догорает наша империя.


Июнь

Никак не соберусь в дорогу, кругом какая-то неразбериха. После дождей всё развезло, покрылось слоем грязи, все мусорные кучи раздавлены колёсами: вонь, бестолочь, шум; люди, машины — всё лезет и идёт где попало. От одного этого зрелища растущей бесхозяйственности сбежал бы, куда глаза глядят.

А тут ещё как назло через шесть лет явилась медсестра из диспансера: почему к нам не ходишь?

— Потому что там мне делать нечего!

И захлопнула у неё перед носом калитку. Такой странный визит после долгого затишья есть, наверное, следствие того укрепления дисциплины, какой её себе представляет наш новый генсек-кагебешник. Чтобы всякий неблагонадёжный сомнительный элемент почуял вновь твёрдую руку.

Какой сатанинский парадокс: я целый год скребу по сусекам, чтобы скопить деньги на лечение, которое буквально меня воскрешает. А в это время какая-то безмозглая кикимора, посланница столь же безмозглого казённого заведения предлагает мне лечение… бесплатно. А клюнь на этот идиотизм — напичкают тебя снотворными, транквилизаторами, вытравят все потроха, так что ног таскать не будешь, а они скажут: мы не боги.

Не боги — это уж точно, а вернее — посланцы дьявола. Их никакая суть дела не касается: ревматизм, болезни внутренних органов, грипп и т.п. — всё это не их дело, а их самая забота — это отравление этих же внутренностей дешёвым и грубым «лечением» аминазином, тизерцином и прочей гадостью.

Про курорт упоминать при них — избави бог! Они приходят прямо в ярость: курорт — это не для вас, дураков.

У них всё идёт по графику, у них план на всё: цифирки, казённая отчётность и прочее. И сколько людей загубили они в этих дебрях!..

К примеру, моя знакомая Майя. Заболела гриппом, после гриппа слабость, недомогание. Пошла за больничным в диспансер, поскольку она там числилась по поводу послеродового психоза — и больше не вернулась! В психушке при тамошней халтуре и абсолютной безответственности все эти симптомы сочли за депрессию, закатали ей лошадиную дозу снотворного — и она не проснулась. Отказало сердце, хотя она никогда не жаловалась на сердце. И такие истории в этой душегубке не редкость.

А Валя, моя подруга, всегда выходит из этой дыры бледная, жёлтая, жалуется на печень, желудок, чувствует себя отравленной.

Со мной этот номер не пройдёт. Я им прямо заявила: если будете меня трогать, то я объявлю вам за кулисами по тёмным углам партизанскую войну. Иногда эту затхлую среду потрясают случаи спонтанной мести со стороны какой-нибудь затравленной жертвы. Так что не всегда эти поставщики инвалидов готовы идти напролом.

И вот не трогали меня много лет, а новый наш ретроградный царь (Лёнька был царь пассивно-застойный, а этот активно ретроградный) решил везде укрепить дисциплину средствами пятидесятилетней давности.

И от природы у меня натура независимая, казацкая, как у батьки Махно, а ещё эта жизнь в условиях средневековой скованности и вовсе развила во мне анархизм, доходящий до полного наплевательства на всякую власть. Пошлю я всю эту казённую сволочь куда подальше и еду в Боржоми. Сволочь ларинголог бесплатно выжег мне горло и на всю жизнь наградил меня фарингитом. Его только мне и не хватает. Еле выжила, а сейчас хожу постоянно с обмотанной шеей как Плюшкин; задыхаюсь, в перспективе светит астма. Без Боржоми теперь не обойтись.

В Тбилиси при выходе из стеклянных дверей аэропорта нас настиг тропический ливень. Автобус, шедший на ж/д вокзал, плыл по воде как какой-нибудь катер. Тьма, раскаты грома, блеск молний — всё как в аду. Доплыли до ж/д вокзала и всю ночь с тремя моими волгоградскими спутницами сидели на вокзальных скамейках. Народу, как говорится, было больше, чем людей. Духота, смрад, как в ночлежке. И я ещё мазала себе шею, чтобы совсем не задохнуться. То-то был букет!

К утру у меня сердце забарахлило, впору хоть идти в медпункт. А там, как я по опыту знаю, кроме вреда мне ничего не перепадает от этих казённых помогалок — туда не иди. И напала на меня слабость и трусость. Ну, думаю, доездилась лягушка-путешественница!

Утром сели на электричку в Боржоми. Я почти ничего не видела из окна, всё время проспала на скамейке в самой беспечной цыганской позе, послав все условности к чёрту.

Вышли из электрички. Кругом громадные деревья и много солнца, резко отчётливые тени — всё это живо напомнило мне детство, юг, ну и, стало быть, курорт неизбежен. Город-курорт, город-парк. Фарингит мой сразу же прекратился, будто его и не бывало! Дышу свободно, как в те времена, когда у меня ещё не было привычки обращаться к врачам.

Спутниц моих ждал автобус из санатория «Горное ущелье», а меня — полная неизвестность. От усталости я немного струхнула, а ну если и здесь, как когда-то в Кисловодске, нигде не устроишься? Заносит меня всегда в поисках приключений. А главное — нигде вокруг себя не вижу ни души: на вокзале и вокруг него пусто и все четыре стороны открыты. За что зацепиться в это ранее утро? От усталости и рассеянности никак не могу решить, куда же мне плестись?

А вокруг такая роскошная растительность, такой солнечный денёк! Куда не побредёшь — везде праздник. Словом, курорт. Такого чувства у меня в Пятигорске совершенно не было.

Пятигорск, наверное, имел своё лицо во времена Лермонтова. Высотные коробки санаториев заслоняют все виды на горы, беготня и звон трамваев, сутолока как в обычном городе, будничная публика с её обычной суетой в поисках трусов, маек, халатов, колбасы и прочего дефицита. Мелочная прозаическая суета, стандартная архитектура, отдаление от природы делает лицо Пятигорска совершенно ординарным и унылым. От многих я слышала, что Пятигорск мало похож на курортный город. Только в доме-музее Лермонтова я поняла его былой облик и былое очарование, построенное на близости и соразмерности с природой.
Боржоми за исключением небольшого числа коробок-санаториев типа «Горное ущелье» ещё имеет свою собственную физиономию. Впрочем, грузины как-то умеют сочетать урбанизм со стариной, и не как исключение, как зажатые многоэтажками жалкие островки, как у нас, а как-то более свободно и органично.

Они не снесли в своём Тбилиси 450 церквей, как это было лихо сделано в Москве и нигде, даже в самом отдалённом селе в ознаменование новой эры не крушили старину в те времена, когда в России повсеместно велись взрывы и подкопы под феодальную архитектуру. Бог их избавил от этой квазиреволюционной напасти, потому здесь во многих уголках есть на что посмотреть и чем полюбоваться.

В безнадёге и рассеянности заглядываю в справочное бюро: «Не могли бы вы мне сказать, где тут можно снять квартиру? Я совсем-совсем дикий человек, у меня нет ни путёвки, ни курсовки», — с иронией снятого и помилованного в последнюю минуту висельника спрашиваю я.

— Да можно, можно. Я сейчас скажу Лиле, она сдаёт комнаты приезжим.

И служащая подводит меня к Лиле — симпатичной брюнетке среднего роста. Мы с ней знакомимся, садимся в небольшой автобус и выходим около моста. Поднимаемся наверх в гору по живописной тропинке, что почти напротив стоящейся водолечебницы. Тропинка эта как аптечный огород начинена самыми полезными травами: чистотелом, пустырником, крапивой, лопухом и ещё какими-то травами, изображение которых можно встретить в дефицитных книгах «Лекарственные растения».

И через несколько минут я уже отдыхаю в большой комнате с красивым видом на Куру, на Боржоми. В углу комнаты стоит голубой, с синими изящно выгнутыми краями вьюн старинного граммофона с коробкой из красного дерева. На стене висит портрет старика, очень похожего на Серго Захариадзе в роли отца солдата. Такие умные, значительные и в то же время простые лица бывают только у патриархов, озабоченных сохранением всего своего рода.

Вечером уже пью чай в семейном кругу. Как всегда не ошиблась я насчёт здешней безопасности и гостеприимства. А мне всегда говорят: как это ты не боишься, совсем одна едешь в незнакомые края без адресов, без путёвки и прочее? Отвечаю: в Грузию я еду как себе домой, смешно бояться людей, у которых моральные устои и законы гостеприимства будут покрепче наших. К тому же они очень коммуникабельные и понятливые на всякие человеческие чувства.

Лиля заболела гриппом и перевела меня в комнату с мрачноватым освещением в одно окно, с буфетом в углу. В полночь слышу, как за столом кто-то суетится, что-то грызёт, шебаршится. Ну, как бы происходит пирушка каких-то забавных, но жутковатых во тьме гномов. Заторможенное полусонное сознание строит самые фантастические картины, место-то ведь совершенно мне незнакомое, и всё здесь, может быть, не такое, как у нас. Вон кругом какие лесища, тайге не уступят. Может это какие-нибудь местные каджики-чинки, бесенята вышли из бора, пробрались в дом и вот сидят, пируют…

Притаилась, ни жива, ни мертва. А хозяйничанье и хруст всё длятся и длятся. В полутьме ночи при неясном свете луны всё выглядит невыразимо таинственно, грудь стесняется от страха и неизвестности, тело уже почти занемело в одной и той же трусливой и ожидательной позе.

Вдруг этот кто-то вскакивает на окно и при более ясном свете вырисовывается очертание какого-то тёмного существа чуть побольше ежа.

Я дико ору: Ия, Ия!

Приходит Ия, невестка хозяйки, зажигает свет.

— Что… это? — заикаюсь от страха.

— Виртха, это по-русски будет… крыса, — с лёгкой запинкой совершенно спокойно объясняет Ия.

— Ничего себе ночной гость!

Ия тушит свет и уходит. Через какое-то время виртха опять приходит на прежнее место. Я начинаю кричать ещё сильнее. На этот раз приходит сама хозяйка и зажигает свет.

— Виртха, виртха, — подтверждает Лиля, тушит свет и уходит в другую комнату.

Меня это подтверждение явного присутствия виртхи не успокаивает, но и орать и будить хозяев тоже неудобно. Нужно что-то придумать. Кладу на соседнюю кровать гитару и одной рукой пощипываю струны, поминутно впадая в дремоту.

— А что, если эта музыка ей понравится? Нет, лучше так. И я начинаю нарочно огрублять музыку, щипая одни и те же басовые струны, делаю музыку однообразно скребущей, нудной, как это принято у некоторых нынешних авангардистов, не особенно пекущихся о гармонии. Им, наверное, тоже нравится отпугивать своих слушателей и скрести их терпеливые души.

Крыса как бы унимается, то ли слушает, то ли тихо возмущается, но стоит только мне перестать терзать струны, как всё начинается снова. Тут я уже начинаю переходить на проклятья:

— Ах ты, сволочь, хвостатая стерва, шельма недобитая, подпольная шалава. Лезешь, где тебя не ждут… — и постепенно засыпаю.

Утром рассказываю о своих страхах. Всё объясняется просто: молодой сын Лили почти не занимается домом, работает где-то в санатории и там же на воле и все его интересы. Дом держится на двух женщинах, а борьба с крысами — дело не женское.

В следующий мой приезд я уже не застала никакой экзотики, комната была отремонтирована, полы застелены ДВП, и на небольших кроватях разместился уже целый пионерский отряд. По двору уже ковылял маленький сыночек. И Дато, став папашей, остепенился и занялся своим домом.

В тот же первый раз, когда я рассказываю о своих ночных страхах и переживаниях, друг мой, пятилетний Гия, внук хозяйки от другого сына, живущего в Тбилиси, хохочет надо мной:

— Цуцуна, цуцуна! (то есть, крыса).

Играем с ним в новоизобретённую игру «цуцуну». Гия — цуцуна, я — ката (кошка), ловим друг друга, бегаем, хохочем.

Днём набила я во все дырки битых стёкол. Ночью сквозь сон слышу тонкий серебряный звон стекла. Стерва, вдруг вылезет! Но крыса, немного позвенев, затихла, ушла. Потом дня через три она опять появилась, но уже в другом углу. Пришлось опять переселиться в комнату Лили.


5 июня

Сегодня день моего рождения, самый прелестный и солнечный из всех прожитых мною в Боржоми дней. В детстве таких солнечных счастливых дней было у меня много-много. Дожди наконец-то прекратились, и вся природа засияла, засверкала своими промытыми красотами. А до этого из-за ливней я было уже хотела перебраться в тихое живописное Сулори, но, услышав из уст экскурсоводов похвальное слово Боржому, высказанное некогда Чайковским, устыдилась. Пью поду Боржоми три раза в день по своему разумению, с врачами не якшаюсь, по опыту знаю, что там, где нет исцеляющих природных средств, никакие эскулапы не помогут. Хорошо, если не навредят.

До обеда гуляла на плато с группой отдыхающих, которую водил остроумнейший и шустрый не по летам гид. Чем-то он напоминал златоустого Ираклия Андроникова. Не гид, а какой-то заслуженный артист. Таких гидов можешь встретить только в Грузии.

В обед в «Туристе» сама себе устроила именины. Потом опять взобралась на плато и сидела на скамейке в прелестном уголке, о котором в прямом смысле ни в сказке сказать, ни пером описать. Может быть, на свете есть места и покрасивее, но у меня с детства сложился такой стереотип, что без гор природная красота не может быть полной. К горам у меня почтение особое.

Жёлтые солнечные блики скользят по необыкновенно яркой и вымытой дождями траве, тёплый и ласковый шум леса навевает какие-то неясные, но светлые и гармоничные грёзы, где-то в стороне поют птицы. Сижу как заворожённая, и постепенно как будто отрываюсь от всего окружающего и парю где-то наверху. Удивительное состояние: вроде бы всё вижу, слышу в отдалении человеческую речь, но меня ничего не трогает и ничего не волнует.

Вкрадчиво и колдовски шумит лес, по небу бегут пышные и необычайно белые, какие только бывают на юге в ясный летний день, облака — и я будто плаваю в этих облаках, над этими лесистыми, торжественными в своей величавой красоте горами и глубокими ущельями в этих волнах прозрачнейшего, настоянного на лесных запахах воздуха, — и нечего-то, ничегошеньки мне больше не нужно! Сон не сон, дрёма не дрёма, а какое-то странное блаженное состояние необычайной слитности с природой, какого никогда не переживаешь в более замкнутом пространстве, будь это даже парк или сад. Для этого непременно нужен простор, величественная природа: горы, облака, леса и ощущение полного и безраздельного одиночества. Даже вдвоём такого состояния не переживёшь, потому что на спутника нужно реагировать, понимать его, а тут нужно полное отсутствие всяких посторонних контактов.

Будто находишься в каком-то надземном, надмировом пространстве, во владениях самого Господа Бога, до которых остальным смертным не дотянуться. Наверное, именно это состояние буддисты называют нирваной, единением с Богом.

Два каких-то мужичка упорно стараются меня отвлечь, завести со мной разговор, но я поглядела на них такими отрешёнными потусторонними глазами сомнамбулы, что они быстро отвязались. Вечером пошла в кино. И фильм тоже был яркий, экзотический о природе и животных Индии. Словом, именины вышли на славу.

Ходила в санаторий к своим землячкам, там, в разговорах одна проза: кто что купил, у кого что украли, кто с кем загулял. Даже как-то странно слышать все эти сплетни после моей тихой семейной жизни.

Друг мой Гия уехал в Тбилиси к родителям. В доме стало как-то совершенно пусто и грустно. Очень славный мальчик. Ласковый и отзывчивый как маленький принц. Привезли ему гостинцы из города, а он бегает в мою комнату, несёт мне конфеты и разные сласти: на, кушай! Чувствует как взрослый, что мне одной скучно и втягивает меня в круг своего семейства, хотя из приезжающих на побывку я никого не знаю. Очень славное красивое существо, похожее на маленького оленёнка: глаза такие большие, тёмные, открытые всему миру. Со временем из него вырастет мужчина, краса и гордость для близких.

Если бы у меня была надежда вырастить такого сыночка в нашем городе, то я завела бы его не раздумывая. Но боюсь, что в такой плотной глухой среде вырастет обыкновенный мещанин, которых и так сейчас развелось больше, чем нужно для нормальной жизни.

Зато вместо Гии меня теперь развлекает баба Машό, весёлая тараторка. Жаль, что я не понимаю глубины её речей, а только отдельные слова. Прожив на свете 90 лет, ей есть что порассказать. Зато песни мы с ней поём без всякого перевода. Она мне подвывает русские песни, а я ей через пятое на десятое — грузинские.

Собрались мы с ней вместе в воскресенье пойти в деревенскую церковь в окрестностях Боржоми. Я совсем размечталась в предвкушении удовольствия. Храмы здесь большей частью старинные. Если 17-18 век, то это ещё не старина. А нужно ещё сбросить эдак лет с полтысячи — и это будет ещё середина! Поскольку христианство в Грузии принято на полтысячи лет раньше, чем на Руси, то и временной колодец здесь куда длиннее и глубже и письменная история соответственно старше.

И вот я вся в мечтах, в ожидании окунуться по меньшей мере в 9-й век. И если эту глубину встретить ещё в окружении роскошнейшего романтического горного пейзажа, то это уже будет, как говорится, мечта поэта.

Рано утром жду-поджидаю Машό. Но Машо запаздывает и к тому же появляется почему-то с забинтованной ногой, еле ковыляет. Оказывается её ночью сильно донимал ревматизм, она намазала ногу какой-то мазью, да, видно, переборщила, обожгла кожу — и вот вся наша затея летит прахом. Такой щемящей досады я в своей жизни никогда не испытывала. Сама же я не знаю дороги. Пришлось подсократить свои фантазии и мечты и поглотать слюнки.

Из-за своей хромоты Машо стала реже появляться в доме. Живёт же она у матери Ии, то есть для Ии она бабушка.

Но зато в нижнем парке познакомилась я ещё с одной экзотической старухой. Тащит она треногу доисторического фотоаппарата, какими нас фотографировали после войны заезжие фотографы. На голове мятая шляпёнка, тёмные очки — ну вылитый кот Базилио из детской сказки. С трудом переставляет ноги. Я её пожалела, подхватила треногу и донесла до квартиры. Там с ней и познакомились.

И квартира у неё тоже странная. Раньше этот дом занимал какой-то состоятельный человек, после революции дом разделили на отдельные квартиры — кому какой угол достался. Кому три окна подряд, кому лишние двери, а старушке моей не досталось ни одного окна! Поэтому квартира её без нормального освещения похожа на гнездо рака-отшельника. Только несколько стёкол в самом верху одной стены, которая когда-то была верандой, заменяют обычное окно. Но зато в результате получилось самое загадочное освещение. В таком углу хорошо отвлечься от всего внешнего мира и мечтать. Сюда не доходят уличные шумы и крики, прохожих отсюда не разглядишь, как марсиан, — словом, изоляция, о какой мечтают многие в наше суетное время.

Мебель в квартире тоже какая-то доисторическая, списанная по частям из разных казённых заведений. Вместо обычного ныне белого пластикового кухонного стола стоит длинный рыжий конторский инвалид со множеством выдвижных ящиков, за которым наверно ещё сидел сам Иван Антоныч Кувшинное рыло. Вместо обыкновенного кухонного шкафчика — давно вышедший из строя небольшой холодильник; деревянная кровать — произведение доисторического кустаря; на неуклюжих потёртых стульях сидел наверное ещё чей-то пра-прадедушка. В каждом углу стоят по паре туфель или босоножек.

Сама старушка ввиду ревматизма обмоталась в какие-то полотенца и шарфы — словом, чтобы всё это толково отобразить, нужен хороший художник-жанрист, какие нынче не в моде. Моё же перо зарывается в мелочах, которым нет конца, запутывается в деталях.

Старушка Анна Кирилловна от своего вольного ремесла зарабатывает достаточно. Но сильно себя урезает, не пьёт даже чая и кофе. Соседи даже считают её скупой, но эта скупость ради поддержки своего потомства. Дочь у неё живёт в Тбилиси без мужа. Скромная зарплата учителя. Внук, порядочный лоботряс, навещает бабку с целью потрясти её кошелёк. Сейчас его забрали в армию. Внучка 18-ти лет, уже успела выйти замуж и нажить двоих детей, муж — студент, а родители его уже на пенсии. Так что моей героической мамаше Горио есть о ком заботиться. Впрочем, нынче не редкость, когда старики должны изо всех своих траченных сил поддерживать молодых.

Старушка, соблюдая этикет, пригласила-таки меня к своему письменному столу. И тут в этом, казалось бы забытом Богом, мало обустроенном углу выплыло моё плебейское крестьянское происхождение: оказалось, что я не могу одновременно орудовать ножом и вилкой, если перед тобой мясное блюдо. Во-первых, я почти вегетарианец, мясо хотя бы в самом соблазнительном виде для меня не блюдо, будь это хоть самый разбуржуйский рябчик. Ещё с моего деревенского детства появилось у меня отвращение к убийству животных и отношение к мясу, как к пище нечистой. Во-вторых, на банкете я только осрамлюсь потому, наверное, меня до сих пор и не приглашали.

Такая тонкость, которую я никогда не встречала в своей среде, меня несколько удивила и заворожила, а за ней последовала ещё большая глубина. Анна Кирилловна попала сюда вместо Магадана ещё в бурные 30-е годы, как осколок от разрозненного и рассеянного рода князей Белосельских-Белозёрских. Таких высоких и знатных знакомств мне ещё никогда не перепадало. Тут бы мне и поинтересоваться жизнью князей и вообще подробностями биографии старушки, наверняка выплыло бы много интересного и даже романтического по нашим прозаическим временам. Но проклятая советская выучка не интересоваться никакими корнями — ни аристократическими, ни крестьянскими взяла верх. И не пошла я дальше ни в глубь, ни в ширину, а только исходя из всего временного и преходящего предложила старушке носить целебную для её ног воду из источника в близлежащем селе Садгери.

Дорожки и тропинки в здешних окрестностях каменистые, обрывистые, неровные, нередко и просто опасные, как это бывает в горной местности, но необыкновенный воздух здешний всё уравнивает и облегчает. Под гору, с горы ли — летишь как джейран. Такой прыти дома у меня нет и в помине. Этот феномен действительно делает Боржоми уникальным курортом. С 5-литровым баллоном продираться вдоль быстрой и порожистой речки Боржоми до самого источника, до которого будет километра три. Такой дикий маршрут с разными препятствиями в виде больших валунов и жердин, но которым нужно пробираться на другой берег, позволяет разыграться моей фантазии.

Я воображаю себя путешественником, которого гонит вперёд жажда нового и страсть к приключениям. Охраной мне служит ножик-сувенир, искусно изображающий небольшой блестящий обоюдоострый кинжал, а внутри у него стержень — и получается пишущая ручка. Я его цепляю себе на пояс. Даже смешно, какое впечатление на встречных производит это безобидное устройство для письма. Взрослые мужики такого корсиканского разбойничьего обличья, увидев издалека моё вооружение, пятятся в сторону. Ночью он блестит ещё сильнее и устрашающе, как искусная линза собирает даже самый скудный свет. Уникальное изделие, на котором смело можно ставить клеймо «Made in Soviet Union». Потом при поездке на дачу я его потеряла и тем самым лишилась талисмана, с которым я не раз гуляла в самых потёмках.

Иногда обратно от источника я еду на автобусе, который проходит через деревню. Подхожу к остановке, кругом тихо, безлюдно, только под одним деревом на скамейке сидит старик. Удивительное лицо! Детски ясное, открытое, приветливое, даже чем-то наивное, но полное интереса к окружающему. И такие лица стариков здесь не редкость. Полная противоположность старикам Рембранта с их замкнутой в себе печалью старости.

Вообще народ здесь доверчивый, общительный, спокойный. В такой атмосфере и в таком окружении среди прекрасной природы проживают простые и естественные, как всё вокруг, незабвенные часы, такие редкие для суетного горожанина. Если бы таких часов было много, то и вся жизнь была бы долгой. Недаром все эти горные деревни богаты столетними долгожителями.

Под глубоким впечатлением этой величавой красоты и размеренного течения жизни на ум приходят какие-то новые, необычные, может быть и странные мысли. Мне кажется, что мы в городе суетимся, бегаем сами по себе где-то на обочине Времени, как заблудшие, сбитые с толку овцы, а сама река Времени течёт мимо нас. Нужно совершить какой-то особый ритуал, создать особый настрой души, чтобы войти в эту реку как в очистительные воды Иордана. Но мы этой культуре очищения как-то разучились, поутратили полезные навыки. У нас внутри вместо нормального размеренного душевного настроя гремит какая-то поломанная механическая погремушка. И потому Время величаво и спокойно течёт мимо нас и вдали от нас, а мы суетимся и скачем, нервничаем и мчимся где-то на обочине.

Ощущение соседства Времени, текущего в Вечность, посещает нас очень редко. Мы нарушили ритм, завещанный нам Богом, теперь в него можно вчувствоваться и ощутить его истинный размеренный бег только в некоторых хранимых Богом уголках.

Опять сижу на скамейке уже в нижнем парке в самый разгар полдня. После вчерашнего ливня солнце яростно припекает, вымытая растительность нежится в душно-ласковых волнах разогретого воздуха. И скалы, поросшие пышным лесом, в котором ярко-зелёные пятна лиственных пород перемешаны с тёмными свечами елей и сосен и шумящий поток со скалы и громадные белые шапки цветущей бузины на слоистых камнях — всё выглядит особенно торжественно и умиротворенно.

Только назойливые звуки поп-музыки из соседнего кафе, стилизованного под избушку без курьих ножек, сумбуром и диссонансом врываются в этот величавый дремотный полдень и настраивает меня на критическое отношение к этому миру, который пробавляется такой бездарной музыкой. Оценить прелести Боржоми можно, по меньшей мере, только под музыку Вивальди или Чайковского.

Я всегда удивляюсь и поражаюсь, как люди до нас могли в одно и то же время возмущаться несвободой публично (а не за печкой, как мы), и мыслить, и бороться, и чувствовать, и постигать, и создавать прекрасное. А у нас даже музыка и та нас оглушает, пришибает, отупляет и кидает опять же на тот порочный ослиный круг. Что останется потомкам от нашего трусливого немотствующего бездарного поколения?

На один день еду в Тбилиси купить что-то по хозяйству. Да и сестра дала мне денег на постельное бельё для детей и Надежды — друга моих родителей по работе, просила меня купить ей два пододеяльника. Приходится отдуваться и таскать с собой узлы — уж такая наша неустроенная жизнь и такая участь — кочевать по империи с узлами и сумками. Из Москвы народ везёт колбасу и разный другой дефицит, из Прибалтики — трикотаж, из Белоруссии — какие-нибудь модные одёжки чуть ли не с таможни и т.д. И нам негоже отставать, хотя наши запросы и попроще.

Хожу по магазинам по улице челюскинцев и делаю необходимые покупки. В руках у меня большая сетка-авоська, на голове — жокейка, вид рассеянный, лопуховатый — сразу видно: человек из тощей российской провинции. Вдруг одна продавщица мне шепчет: за вами кто-то следит, будьте осторожны с деньгами.

Кроме цыган никому ещё не удавалось меня обокрасть, да и то только в давке перед кассой вытянули у меня кошелёк с восьмью рублями. Денежки по переданному мне крепкому деревенскому обычаю ношу я в укромной части туалета, там у меня и карман пришит и через пояс на юбке я опускаю туда руку по мере надобности. Да и деньги у меня уже кончаются, а это барахло в сетке — кому оно здесь нужно, если его и в магазинах полно? Не тот объект выбрал для себя этот глуповатый жулик.

Тут все магазины и лавочки стали закрываться на обед, а у меня ещё остались Надькины деньги — 25 рублей. Я думаю: если я буду ждать до конца обеда, то поздно приеду в Боржоми, а мне на мою романтическую гору тащиться далеко, да ещё с узлом. Уж лучше я в день отъезда выскочу здесь же на вокзале и куплю эти два пододеяльника.

Села я на завалинку одного дома и строчу Жанне записку: «Приехать к тебе не смогу, потому что теряю два дня лечения, заеду перед отъездом, у меня до самолёта ещё много времени остаётся». Бросаю письмо в ящик и иду к вокзалу на электричку.

Вдруг у меня сбоку заговорил такой откормленный: розовый, как клоп, детина.

— Откуда ты и куда едешь?

— А тебе какое дело?

В голове мелькает: уж эти грузины, нашёл время, когда приставать. И вообще мог бы найти кого помоложе, какой-то придурок.

А тот придурок:

— Ты со мной так не разговаривай, а то пожалеешь.

— Почему это пожалею? Да я вас впервые виду, надеюсь и в последний раз.

А детина мигом из кармана своей белой рубашки вытащил красную книжечку и суёт мне её под нос: ОБХСС.

— Отвечай на мои вопросы! Откуда ты? Зачем приехала?

— Из Волгограда. Отдыхаю в Боржоми. Что, разве нельзя уже никуда ездить?

— Со мной так не разговаривай, — пыжась и наливаясь красным соком, замечает детина.

— Что ты купила? Кому ты писала письмо? Пойдём со мной — проверим.

Вот тебе бабушка и Юрьев день! Вот значит, какой за мной по пятам ходил жулик: надумал, значит сорвать себе на колбасу и тортик детишкам. Иди теперь доказывай этому прохиндею, что всё куплено для меня и моих близких, а не для перепродажи. Да и большая ли будет прибыль с этого белья? Вот смехота!

А однако же из-за этой задержки я не смогу засветло попасть в Боржоми. Вот ещё навязался как поганая потаскуха! И в душе у меня нарастает бешенство, и нехорошие мысли лезут: какая наглая полицейщина! Да я этой скотине в участке непременно скажу пару тёплых слов. Стоп! Ты сперва подумай, в какой стране живёшь. У нас что с полицией, что с психиатрами связываться — заранее проиграешь. Наверху этот конфликт ещё куда ни шло, а вот если дело пойдёт дальше и этот Мымрецов по своим быстрым каналам доведёт до сведения Чистяковой, это будет похуже. Они там в диспансере и так бесятся от моей гордыни и пренебрежения, а тут им такой козырь подвалит, они за него уцепятся как голодные рыси. И уже при нашем-то безграничном бесправии никому не докажешь, что это дело не стоит выеденного яйца. У сильного всегда бессильный виноват. Хотя никакой силы за этой швалью я никогда не признаю. Сильные люди строят, умножают богатства, а эти только путаются под ногами. Счастливчик Челлини! От скольких негодяев избавил он землю. А мы живём на 471-ом градусе по Фаренгейту: заглядывание в сумки, контроль за мыслями — и никаких прав на ответную реакцию.

— Давай решим по-хорошему, — предложил детина.

Я так и думала, что ты прицепился с самыми хорошими и доходными намерениями в свою пользу. Однако жаль последних денег на эту поганую рожу.

— На! — и отдав ему 15 рублей галопом бегу на электричку.

Я уже теоретически вычислила, что наш ставший у руля Фушé будет, прежде всего, играть в ворота своим коллегам — полицейским, КГБ-шникам, психиатрам и прочим и вот нарвалась на практике уже второй за этот месяц. Если и дальше жизнь покатится по этим рельсам, то мы удивим весь мир. А мне вообще предложат: не хочешь лечиться бесплатно — отправляйся в Ложки, где у нас психколония.

Потом мне уже люди сказали, что милиция усиленно ловит грузин в ЦУМе и других московских универмагах, где они закупают дефицит с целью перепродажи. Теперь они в Грузии организовали ответную акцию. Это ещё куда ни шло! А то чего доброго Тбилиси станет походить на Москву с её нашпигованностью полицейскими и близостью к Лубянке. Это была бы уже небывалая фантасмагория, тогда некуда будет скрыться. Так что кушай колбасу спокойно, генацвале, ты её честно заработал!


Август

Пришла Валя Дмитриенко, беспокойная, раздражительная. Всё время приговаривает: «Ты меня слушаешь? Ты меня слушает?». Придирается к словам, злится, всё твердит на одну и ту же тему: о своей чёрствой эгоистичной матери, о соседях-алкаголиках и драчунах, о дрязгах этого советского мелкомещанского быта. Я ей советую: тебе для твоего здоровья вредно долбить одну и ту же тему, нужно переключиться, иначе ты или свихнёшься или доведёшь себя до инфаркта. Она опять о своих обидах, о людской злобе, о жестокости, о низости и разврате врачей. Минут 20 проклинала кого-то из служителей психдиспансера («Будь ты проклят и чтобы тебе, скоту, не видеть божьего света, и чтобы твоим детям было так же, как тем, кого ты лечишь» и т.п.).

И всё это так мрачно, неотступно, так серьёзно, в форме какого-то жизненно важного ритуала, что мне даже стало жутко. И вспомнилось, как мне самой однажды приснился сон, где я как какой-нибудь друид или шаман, раскинув руки каким-то вещим пророческим голосом заклинаю непреодолимое зло, стоящее у меня на пути. И кругом какое-то зловещее зарево. Тогда я завязла в конфликте с Коном. Словом, дожились мы в нашем передовом обществе, что стало кидать нас в доисторические архетипы. Я не удивлюсь, если со временем у нас повысится авторитет колдунов и экстрасенсов.

Опять уговариваю Валю: отвлекись ты от этой нечисти, забудь хоть на время их пакости, иначе погибнешь — только из больницы и опять туда загудишь. Угостила её, потом начали поить кроликов. Она поддаёт ковшик криво, рассеянно, потом совсем перестала подавать воду и стала просить как ребёнок: достань мне кролика, достань мне кролика!

Мне бы дуре, учитывая её болезненное состояние, достать ей кролика и сказать: «Бери кролика и иди с ним на веранду, отдыхай». А я надумала встряхнуть и отвлечь её трудом и твержу своё: «Подожди, сейчас напоим кроликов, тогда и достану». Напоила я кроликов, стала выносить помои, а то жарко и нужно же более или менее блюсти чистоту. Несу ведро на улицу, а Валя идёт за мной.

— Ты за мной не ходи, сейчас я кончу и достану тебе кролика.

Стала выносить второе ведро и последнее, она опять за мной — и пошла и пошла по дорожке прочь.

— Постой! Куда ты? Я уже кончила, сейчас достану кролика.

— Нет, я устала, я ночь не спала, пойду домой.

А сама не сбавляет шагу, идёт и идёт, не оборачивается и как бы недовольная. Это конечно недовольство болезненное, потом она сама вспомнит об этом, и будет извиняться за свою нетерпеливость, я уже знаю все её обычаи и выходки.

Но я-то, дура, не могла сообразить, что она находится не в той стадии, когда лечат трудом, а в той стадии острого нервного истощения, когда необходимо просто расслабиться, рассеяться, дать себе полный отгул, а трудотерапия – это уже второй этап.

Вечно мы заняты, вечно суетимся, вечно нам недосуг понять ближнего, а в результате имеем в жизни смысл, направленный на самих себя, и всегда находим себе оправданье.

Хотя я сколько могу, поддерживаю Валю, вожу её на дачу, там у нас по близости хороший пляж: песчаное дно и прозрачная вода. Камыши вблизи играют роль биологической очистки. Такую светлейшую воду сейчас можно встретить только там, где человек не задавил производительные силы природы. Целыми днями мы с Валей пропадаем на даче, чередуем работу с пляжем. Она всегда говорит, что ей после дачи становится куда лучше.

Но эти вылазки не решают проблему. Здесь, как и во всём, нужна система. Был у меня такой замысел: купить домик в деревне с большим земельным участком, насадить сад, огород, завести коз, кур. Поближе к городу, чтобы можно было сбывать излишки. И чтобы ко мне приезжали Валя, Майя, Римма и ещё кто из этих несчастных, замученных, сбитых с колеи нашей психиатрией. И они бы у меня успокаивались и переходили на другие рельсы. Днём бы работали, а вечером слушали бы хорошую музыку — у меня много пластинок со старинной и классической музыкой, которые мне не с кем слушать.

Живому человеку нужны солнце, воздух и вода, и деревья, и небо, и музыка, и витамины и все жизненные силы земли, а ему подсовывают мрачную, изолированную богадельню, да ещё с таким антилечением. Я бы при своих ревматизмах да при такой «помощи» давно бы откинула коньки.

И так бы в этом море лжи и насилия выплыл бы островок здоровой человеческой жизни. Но, как говорится, бодливой корове Бог рогов не даёт, — нет денег для осуществления этой простой и полезной идеи.

Я не раз говорила Вале, что за её хрущобку с её соседями-дебоширами можно сейчас купить хорошую усадьбу в деревне. Но она даже и близко не воспринимает спасительную пользу такого замысла. Всё ходит и ругается со своей мамашей и с пятью своими сёстрами-мещанками, которые по Валиной нищете не хотят с ней иметь дела. Упёрлась как баран в чужие ворота — и баста. А я в городских ограниченных условиях не могу хоть в порядке эксперимента доказать, что жертвы нашей фашиствующей психиатрии достойны лучшей жизни. Помирает во мне благотворитель, устроитель, делатель, мечтатель о лучшей свободной жизни.

* * *

Шукшин — большой талант. В XIX веке, когда литературу ещё не курировал КГБ, из него вышла бы большая величина, гордость демократической культуры в масштабе Чехова, Куприна и т.п. А общество жрущих и отвязанных от всякой злобы дня советских мещан прежде времени его замотало, закрутило, переломило хребёт.

При таком редкостном таланте он бы вполне мог заняться одним литературным трудом. Вместо того чтобы как шахтёр больше работать в разрезе, в пласте, добывать первоначальный материал, он кружился и мотался среди комментаторов и постановщиков. Было бы что написано, а постановщики всегда найдутся, как у Чехова, Толстова, Куприна и т.д. Этих спецов у нас более чем достаточно.

Конечно, Шукшин в кино чего-то достиг (одна пронзительная чисто народная «Калина красная» чего стоит!), талантливый человек не растеряет своего таланта нигде. Но какова была бы, например, цена Хэмингуэю-режиссёру или Стейнбеку-актёру? Ясно, что цена была бы не совсем полная и достаточная.

И универсализм Шукшина вынужденный, разодранный, следствие невнимания общества к самой глубинной, первоначальной правде, к самим недрам национального духа.

Я всегда, не зная конкретных обстоятельств, была недовольна тем, что Шукшин разменивает, не расширяет свой Богом данный литературный талант, в поисках больших денег околачивается среди постановщиков и лицедеев. А теперь, когда узнала, что всё-таки его заветной мечтой была литература, желание «лучше писать и жить дома», смирилась. Но в этом смирении много горечи. Слишком что-то много дыр и пробоин в нашей литературе, в нашем знании самих себя!

* * *

Вздумала было я пошататься по гостям — скука ужасная! Даже поговорить не о чём, вылезут из-за стола — и молча вздыхают. Общения полноценного нет, остаются одни ничтожные сплетни. Быт наш убог и мелок до крайности. На работе тоже особенно человек не разговорится, работа есть работа.

И вот человек уходит на пенсию. Дома его ждёт скука и бездуховщина с детьми, воспитанными кое-как и урывками, контактов мало; от соседей и добрососедской раскованности отвычка большая; никаких стóящих хобби в суете не образовалось; воспитывать с малым багажом некого; пойти некуда, нет клубов по интересам, общественная сфера развита у нас чуть получше, чем во времена царя Гороха. На театры, зрелища пенсия маловата. Остаётся одно кино. Вот и поворачивает пенсионер, как забитая, ослепшая лошадь, опять на работу, опять на свой прежний круг и вертит своё колесо до смертного часа.

Что же тогда удивляться, если старость при таком порядке жизни не имеет у нас права ни на соответствующее своему возрасту содержание, ни на собственный досуг и отдых, ни на какое уважение. Как отпала в человеке трудовая надобность — так он становится обузой — тут ему и конец! Неуважение к старости вытекает как бы само собой из такого образа жизни, где господствует одна материя.

Поэтому у нас пенсионеры крепко держатся за работу, особенно за власть, потому что для них выход из игры равносилен выходу в пустоту и забвение. Мало того, что в пустоту, но в пустоту жалкую, нищую, презираемую, потому что у нас презирается всё то, что не тащит, не приобретает, не ворует, не внушает почтение или страх. Сугубо крохоборновъедливый материализм нашей жизни не допускает никакого снисхождения к старости.

На посёлке нашем в отопительном кооперативе работал один старик-пенсионер. Он возил по улицам грубо сколоченную тачку на двух больших колёсах с материалом для ремонта тепловых сетей — шлакватой, рубероидом, трубами. Часто он останавливался около нашего дома, и они с моим отцом, сидя на дровах, вели свои стариковские беседы. Старик говорил по-хохлатски со многими характерными для этого стиля поговорками и присказками. Очень колоритный и добродушный был старик и с большим юмором.

Потом смотрю, время идёт, а ни старика, ни его привычной телеги не видно. Спрашиваю, куда же делся старик? Говорят, что внук, требуя от него денег, схватил его за грудки, тряханул — и он скончался от инфаркта.

Да и юность имеет ли у нас свою автономию, свою независимость от цепкой партийной бюрократии, право на своё содержание и поиски? Тоже не имеет. Вообще в нашу жизнь, в нашу культуру не вписывается весь человек с его поисками, мыслями, становлением, чувствами, возрастной духовной эволюцией, а только отдельные его функции в наиболее производительный период жизни.


Сентябрь

Постоянно и ежедневно слышишь, как все кругом твердят: какие нынче люди стали злые, нервные! Что это? Обывательское мнение или какая-то истина, одна из характеристик современного состояния нравов?

С точки зрения «мыслителей» высокого казённого полёта всякая молва простых людишек — бессознательная, бессистемная обывательщина. Такая точка зрения тоже понятна. Если будешь во всё вникать да всё стараться понять из самых первоисточников, то быстро вылетишь из мягкого казённого седла. Нужно уметь игнорировать то, что идёт против казённой глади и благодати, если хочешь жить сыто и спокойно.

А как всё это понять на самом деле? Действительно ли люди стали злее, напряжённее или это только мимолётное впечатление, минутная слабость ума и нервов, мнение, высказанное в горячке мелочного житейского раздражения? Никто не застрахован от таких срывов, хотя в другую минуту понимаешь, что хватил лишнего.

Но, во-первых, все эти крайности и трения возникают не так часто и, как правило, в состоянии крайнего раздражения. А тут ежедневно от самых разных людей в спокойном обычном состоянии слышишь: какие люди стали злые!

И если бы только слышал. А то сам ежедневно встречаешься со злыми продавцами, злыми чиновниками, злыми прохожими, злыми знакомыми. Едва ли в месяц выпадет такой день, когда бы ты не считал, что современная жизнь очень похожа на сумасшедший дом! Недоброжелательность, невежливость и злая толкотня просто становятся нормой нашей жизни.

На днях захожу в трамвай: половину сидений занимает целый отряд подростков 12-14 лет. Все при форме и красных галстуках, наверно едут куда-то на слёт или сбор. Возле них горбятся пожилые люди, женщины. Лет 20 назад такое зрелище было бы немыслимо. И не только это, а и многое другое было редкостью, что нынче стало нормой.

Разве раньше ситец, постельное бельё, колбасу продавали только ветеранам? Или врачи, аптекари так в открытую спекулировали дефицитными лекарствами как сейчас? Или чиновники брали тысячные взятки? Или всякие ворюги из торговой сети были в таком почёте, как сейчас? Или разные жучки торговали с наклейками иностранных фирм? Или ездили за тысячу километров в поисках трусов? Или ходили на толкучку, чтобы за тройную цену купить книжный дефицит? Или нельзя было поесть в рядовой столовой? Или нельзя было вечером сходить в парк, не рискуя попасть в окружение юных бандитов или пьяниц? И т.д. и т.п.

Что там ни говори, а при воспоминании о более спокойной и устойчивой жизни, какой она была лет 20-25 назад, ностальгические вздохи поднимают усталую грудь.

На бытовом уровне жизнь была куда устойчивее, мирнее, сытнее. А ведь тогда жизнь только отошла от военной разрухи. Так стремительно начала отходить от военной скудости, чтобы через несколько лет прийти… к скудости мирной. Лет десять назад мы смеялись над китайцами и их пристрастием к капусте, а теперь сами позапутались и подсократились так, что и на карточки давать нечего!

По мнению казённых мыслителей всё это — житейские мелочи, неспособные ни на минуту задержать поступательное движение к коммунизму (хотя у нас партхозноменклатура давно уже живёт при коммунизме). То есть выходит, что дороговизна, бесконечный дефицит — прямые показатели роста благосостояния. Ясно, что всё это — бред сивой идеологической кобылы. На самом же деле всё это должно было как-то отразиться на жизни живого человека, на его отношении к окружающему, на его психологии. Что же тогда удивляться и делать невинные свиные глазки, если жизнь вокруг тебя становится злее, напряжённее, неустроеннее, дороже, бестолковее и суетливее. И вместе с ней и люди и ты сам.

Я не лучше других. Только я понимаю, что много зла в жизни — ситуация ненормальная, во зле могут жить лишь немногие, изолированные от народа, сытые и отчуждённые, а не так, как сейчас — чуть ли не через одного. И даже те, кто в душе своей ненавидит зло и всякое стеснение — все барахтаются в одной яме.

Привычка ко всякому злу и нестроению ведёт к разрушению общественных устоев, к вырождению человеческой личности. У меня эта жизнь вызывает душевный дискомфорт, растерянность, какой-то невыразимый гнёт, ощущение пустоты вокруг, рассеянность и скованность вкупе с отвращением ко всякой несвободе и фальши.

По-моему минимум какого-то внутреннего равновесия для каждого гражданина — это самая большая социальная ценность, благодаря которой только и возможны какие-то нравственные устои в обществе и какое-то движение вперёд.

Господствующая коммунистическая идеология, ещё со времени тотального неприятия Лениным философии Л. Толстого приучила нас противопоставлять друг другу нравственное самосовершенствование и социальную активность. А ведь это две ступени одной лестницы, ведущей человека наверх. Социальная активность человека беспринципного и эгоистичного даёт только отрицательные и горькие для окружающих плоды. Человек низких нравственных качеств не может творить добро чисто автоматически по казённой надобности. Автоматическое политэкономическое добро — мещанская иллюзия. Достоевский как гениальный психолог в образе Лужина показал нам всю тщету и бесплодность автоматического гуманизма.

Какая махина наших общих народных богатств расточается ныне по всему белому свету нынешними Лужиными, не имеющими никаких нравственных обязательств ни перед своим народом, ни перед своей землёй! Такое впечатление, что России ещё со времён Чингисхана на роду было написано быть данницей, пленницей, дойной коровой для всех меняющихся союзников. «Неутолимая ехидна» хана Мамая (летописная характеристика) переселилась в наши верхушки. При общей внутренней бедности и неустроенности показушное внешнее расточительство, всё как у образцового, безмозглого, отвязанного мота, прожигателя, игрока.


Ноябрь. Поездка в Москву

Осенью у меня билет дешёвый. И в Москве транспорт: метро, трамвай стоят копейки. Ещё если возьмёшь с собой несколько десятков яиц, банок с салатами и вареньем — можно недели две пожить в Москве. (Сейчас, когда я списываю со своего старого дневника этот текст, такие поездки уже невозможны. Ездят у нас только новые русские и мешочники, которые возят барахло из Турции, Китая и т.д. Большинство не может даже съездить в ближайшую деревню к своим родственникам. Из-за дороговизны транспорта даже многие городские маршруты стали малодоступными. Распад и одичание надолго воцарились на нашей земле).

Москва произвела на меня впечатление чего-то унылого и застойного, особенно в сравнении с той, какой я её видела более десяти лет назад. Мне казалось, что я покинула её только вчера: тот же вокзал, те же дома, то же метро, но внутри уже всё переменилось и не в лучшую сторону. В прошлый раз о продовольственной программе ничего не было слышно, жизнь была куда достаточнее и устойчивее. Сейчас во всём чувствуется напряжённость и какая-то избыточная суетливость. Везде сплошные очереди: за мясом — очередь, за колбасой — очередь, за маслом, за ситцем, за обувью — за чем только не тянутся извивающиеся ленты очередей!

ГУМ по своей нищете и толкучке вообще показался мне зловещим склепом. Его купеческая архитектура рассчитана на изобилие и на свободное шествие покупателей, а змеи очередей в его узких проходах и переходах и под этим голубовато-зелёным светом — смотря по погоде — производит впечатление какой-то вокзальной суеты и бестолочи. Мир отсюда кажется тесным и перенаселённым. На всех всего не хватит всё равно. И это нужно принимать как данность и закономерность.

У нас в очереди хотя бы есть чем развлечься — наговоришься, узнаешь все новости. Здесь же народ стоит молча, как в крематории, постоянно оглядываются, будто чего-то опасаются. Москвичи может быть давно притерпелись к этой молчанке, а приезжему подобная замороженность кажется чем-то ненатуральным, надуманным правилом какой-то странной игры. На всех лицах написано механическое терпение и солдатская выдержка. К приезжим, особенно к тем, которые с юга и любят побалакать, отношение высокомерное, презрительное, как к каким-то аборигенам, вылезшим из дебрей Амазонки.

Целый день ходишь немым истуканом, с кем ни заговоришь — все молча и недоумённо отворачиваются. На вопросы, куда и как пройти отвечают весьма неохотно. Молча, как лагерники, движутся густой толпой по тротуарам, так же молча проваливаются в метро, муравьиным потоком вытекают из его недр и растекаются по своим маршрутам.

И по магазинам-гастрономам в очередях стоят вышколено и молча, если раскроешь рот, поглядят на тебя, как на сбежавшего из дурдома. Целыми днями приходится обрекать себя на гробовое молчание. Один раз только в очереди впереди и позади меня стояли в очереди две хохлушки, так мы вдоволь набалакались, многое я узнала: какие у них там обычаи — и в Западной и Восточной Украине, что у них готовят на свадьбе, что дарят и т.п. Потом уходишь из очереди и опять погружаешься в безмолвие Наутилуса.

Раньше говорили: зачем прилично одеваться, если едешь в Москву потолкаться — всё равно там никого ничем не удивишь, хоть ходи в халате и домашних тапочках. Нынче в Москве не встретишь и тени какой-то богемы или расхристанности провинции — ни в одежде, ни в поведении. Научились выживать: во всяком приезжем видят конкурента. Малейшая непохожесть — и тебя начинают сверлить глазами со всех сторон. Жёсткий мещанский дух импортного стандарта. Проверка на полноценность: если одет ты во всё импортное — значит можешь взирать на всех сверху вниз. Всё это провинциалу кажется чем-то условным, игрой закомплексованной посредственности.

Раньше в Москве было больше разнообразного и оригинального. В этот раз всё лохматое и нестандартное отодвинулось в вечерние сумерки. Обилие пьяных и бормочущих личностей в вечернее время просто поражает. И все куда-то приглашают. Такие мерзкие, ухмыляющиеся рожи, как у нечисти на Брокене.

Собралась я было позвонить Дине в телефонной будке, но потом бросила и будку и телефон и опрометью кинулась домой. Будь оно всё проклято, приснится такая рожа — во сне парализует!

Всё это оборотная сторона дневного механического благообразия. Как человек ни затягивается в униформу, всё равно он остаётся человеком. Если он вынужден сдерживать себя в простом и хорошем, то прорвётся в дурном, и выйдет такая средняя цифра, средний показатель того, что он ещё живёт и дышит, а не только молча скрипит как рабочий механизм.

Рядом с домом, в котором я обычно останавливаюсь, находится большой гастроном. Раньше в нём минут за 20 можно было запастись всеми необходимыми продуктами. Сейчас же в нём и в левом и правом крыле учредили аж два вино-водочных отдела, а по середине — выбор чуть побогаче, чем в нашем голодном городе. Обилие водки прямо как в царские времена.

Очень заметно, как за последние десять лет Москва сильно похилилась в сторону НЭПа и вино-водочной монополии. В глубине идёт нарастание какого-то распада, а снаружи холодное механическое однообразие. Не на чем даже остановить взор, до чего вокруг всё одномерно и скукообразно.

Пошла в Третьяковку. Очередь длинная. Вроде бы здесь публика должна быть менее закомплексованной, более раскованной, можно будет в этой толпе зацепиться за какую-нибудь родственную душу, разговориться. Нет, опять молча стояла, молча прошлась по залам и молча удалилась.

В Политехе — тишина. В историческом музее поверг меня в остолбенение один казус. Когда я ехала в Москву, в купе верхнюю полку занимал один мужик с чисто обезьяньей физиономией: развитые надбровные дуги, низкий лоб, приплюснутый нос. В историческом же музее на полке я увидела точный бюст этого мужика, но уже под видом питекантропа. Я даже вздрогнула от неожиданного сходства. Вот и верь после этого в эволюцию! Выходит, что некоторые особи среди людей не подвержены этой напасти. Потом черепа таких уже умерших выдают за питекантропов.

Удалось мне на ходу прочесть дефицитную для провинции книгу Макса Борна «Моя жизнь». Меня поразило, что человек, стоящий на верхних ступеньках общественной лестницы, размышляет о народе, о тяготах налогоплательщиков, подобно кариатидам, несущих бремя военных расходов и т.д. Множество мыслей и оборотов из арсенала демократической культуры, которая давно у нас вытеснена партийной демагогией и мещанским приспособленчеством пишущих. Кто у нас сейчас всерьёз озабочен житием простого человека?

Да и сам простой человек для наших властных и идеологических верхушек существует постольку, поскольку без него невозможна никакая экономика. Homo economicus, двигатель пятилеток, беззаветно и безгранично преданный своим господам, сдавший им на хранение свою гражданскую и человеческую суть. Работай, да работай, а остальное не твоего ума дело.

Выросший среди такого азиатского квиетизма, человек расслабляется и мыслью и душой и всем своим человеческим существом. И вдруг как молния, как электрический удар: ага, значит, человеческая мысль не прекратилась, значит, кто-то на земле продолжает мыслить дельно, ясно, мужественно, и о самом главном, самом насущном, продолжая великие традиции лучших умов. Удивительнейшее дело!!!

Я до сих пор не понимаю роскошь это или необходимость? То есть умом даже очень хорошо понимаю, что без прямой и честной мысли любое общество обречено на загнивание и медленное вырождение, а душой и чувствами — не совсем. Культура и воспитание чувств — это же не дело одного человека, и откуда их взять, если все и вся тебе на каждом шагу твердят, что душа — это что-то невесомое, очень субъективное и второстепенное по сравнению с материей, что жить чувствами — роскошь для пролетария, он должен брать жизненные ступени только умом и волей.

А потом оказывается, что и ум не очень-то нужен, поскольку он давно уже приватизирован партией вместе с честью и совестью! И в итоге живёшь как в тумане, мыслишь путано, нечленораздельно, о чём-то догадываешься, что-то смутно прозреваешь. А тут вдруг тебя кто-то тр-рах по голове: cogito ergo sum. Впечатление совершенно удивительное! Как будто тебя осенила чья-то великая тень. Данте ли, Руставели, Толстого, но только в этом есть что-то невероятное, потустороннее, поскольку на нашей стороне давно уже не принято размышлять на такие значимые темы. Есть в такой глубине, от которой нас отучили, что-то мистическое, вечное, имеющее в своём законном существовании на нашей грешной земле сходство с тем первозданным Словом, которое было у Бога с самого основания мира.

Если перенести Борна в наши условия, то это будет Сахаров. А что мы знаем о Сахарове? Знаем смутно, что он в каких-то дебрях, в окружении спецслужб замучен, связан, замордован — и больше ничего. О Солженицыне — столько же. По ночам встаёшь, послушаешь через треск глушителей какие-то обрывки вольных мыслей, только разбередишь душу, а целиком и ясно в этой тьме — ничто не вырисовывается.

То есть опыт слушания и постижения Правды — бедный, отрывочный. Мы — не какие-то вольные дворяне, а живём молча и покорно, давно уже обходимся без своих просветителей и пророков, без своих Толстых и Достоевских на нашем жизненном материале и ещё можем прожить Бог весть сколько. И вдруг волею случая является мысль во всю свою человеческую величину, во весь свой подлинный рост, как это было и у нас до революции. Что ни говори, а испытываешь при этом настоящий шок.

Часто я пытаюсь сравнить Москву дореволюционную, славящуюся своей широтой, открытостью и чисто русским хлебосольством с Москвой нынешней мещанской, с её агрессивностью, зажатостью и крохоборством. Будто канула безвозвратно старая Москва вместе со своими сорока сороками храмов. Теперь её населяет совсем другой народ, другие люди с другими нравами.

Старухе Анисимовне, у которой я остановилась, привезла гостинцев, разобрала сумки, всё отдала ей что положено. Оставила одну литровую банку с абрикосовым вареньем. У неё как раз сидела одна гостья, старушка — божий одуванчик. Поставила я эту банку на стол:

— Сейчас мы будем пить чай!

Анисимовна быстро схватила банку со стола и засунула её в буфет. Такой фокус прилюдно у нас в провинции невозможен, её бы все стали осуждать и избегать. А старуха-гостья этого даже и не заметила. Стало быть, такая беспардонность здесь в обычае.

Живут в большой квартире Анисимовна и ещё одна пенсионерка. Прихожая большая, кухня большая, ванна большая, туалет отдельно — простор и пустота, а они, сходясь, постоянно грызутся между собой. Одна называет другую черепашкой, а эта свою противницу — каракатицей. Ругаются они с видимой охотой и довольно виртуозно. Только в их ругани видна такая изобретательность и фантазия, каких нет в других сторонах их заскорузлого мещанского быта.

Пошла в ЦУМ за сапогами. Огромная очередь за сапогами. Но все сапоги и сапожки на каблуках. А я принципиально не ношу такой обуви. Не вижу необходимости уродовать себе ноги, бегаю быстро, ограничители скорости мне ни к чему. И вообще я не усекаю, в чём именно состоит эстетическая и сексуальная привлекательность уродливой обуви. Ну, турчанки в гаремах или там какие дворянки — тут понятно, они не ходили и не бегали столько, как наша обыкновенная советская женщина-работница. Зачем нам за ними тянуться? Раз одежда наша стала рациональной и функциональной без всяких там средневековых и феодальных прибамбасов: фижем, брыжжей, длинных хвостов, корсетов и прочее, тот же самый здоровый стиль должен быть и в обуви. Уродливая обувь на обычных горожанках, шатающихся ежедневно по трамваям, автобусам, метро остаётся для меня загадкой.

Подошла к отделу, где продаются кожаные сумки. Ещё одна женщина за мной стоит. Я посмотрела на все эти сумки, сумочки, кошельки и кошелёчки и другую кожгалантерею и говорю этой женщине: «Господи, какая дороговизна»! А она меня в бок толкает. А поотдали серый мужик стоит. Наверное, она меня предупреждает, чтобы я поменьше болтала в присутствии этого кречетоглазого. Купила сумку, какую подешевле, зашла в садик, чтобы поправить свой туалет, вытащила из сумки зеркальце, смотрю, сбоку какой-то мужик чуть ли не в сумку заглядывает, думает, наверное, что у меня там граната спрятана. Опять кречетоглазый. Вообще я заметила, что чем ближе к центру, тем больше напичкано кречетоглазых с Лубянки.

У меня почти в нетронутом виде сохранилась эта детская, чисто собачья интуиция на злые отрицательные биополя. От этого нередко похожу я на идиота Мышкина. Я и в Коне с первого же захода почуяла это тревожное поле какого-то внутреннего разлада и дисгармонии и дальше в дебри повлёк меня чисто охотничий инстинкт, погоня за необычным. Ведь я в молодости мечтала стать психологом. А потом когда в недолгое время выяснила, что у нас нет ни психологии, ни философии в масштабах, принятых в просвещённых государствах, то быстро охладела.

Спиной чувствую всякую нечисть. Дай мне миллион пенсии и скажи: живи безвыездно в нашей столице, я бы на это не согласилась. Слишком большая нагрузка на моё биополе. Я уже не говорю о том, что держать постоянно язык за зубами на публике для меня сущая каторга. Что ни говори, а у нас в провинции, хотя и нет Гайд-парков, а всё равно за углами и в очередях чувствуешь себя куда свободнее и безопаснее. Да и таких выдающихся крохоборов, как в Москве, ещё поискать.

Отчего у нас разный люд всеми правдами и неправдами лезет на жительство в Москву — мне непонятно. Какие такие они имеют здесь блага и привилегии — понятно ещё меньше. Больше колбасы, больше масла — так Господь Бог давно уже решил эту проблему, сказав, что не единым хлебом будет жить человек. Ну, чиновники — это другое дело: нагадил, награбил в своём краю — куда же спрятаться от народа, как не в Москве! Это у нас как бы неписанный закон.

Ругаем мы всё дореволюционное, а ведь Москва в те времена так противоестественно не разбухала, усиленно не тянула соки из провинции, не была она всероссийским приютом для карьеристов и комбинаторов всех мастей. А сейчас эти уродливые имперские тенденции в самом расцвете. И становится Москва прямо третьим Римом времён упадка. А всё остальное великое пространство косит под тощую заштатную провинцию. Вся эта имперская гипертрофированная структура — произведение убогого, оторванного от земли, чиновничьего стада, которое ни о чём не помышляет кроме комфорта и сытой кормушки.

Бродила ещё много по старой Москве, по Чистым и нечистым прудам, куда-то ездила, всё это отрывочно и бессистемно. Вообще чтобы искать старину среди новых названий улиц, нужно заранее почитать специальную литературу. А так выходит какими-то непереваренными кусками. Хотя можно почувствовать, что Москва времён Гиляровского была совсем другая. Один небольшой, стоящий как бы на юру дом Телешова навевает что-то домашнее, семейное, дружеское. И как там хватало места такой куче русских знаменитостей первой величины? Наверное, потому, что тогда не лезли в литературу люди случайные. Попробуй сейчас с группой единомышленников собираться в частном доме — мигом засекут и дом тот снесут. Только в специально отведённых местах.

Нет, даже при самом беглом знакомстве становится понятным, что всё уже не то, и Москва не та. Зашоренная, строго поделённая на хорошо просматриваемые отсеки, на привилегированные кормушки столица суперцентрализованной, супербюрократической империи.

* * *

Этимология слова «беззаветный»: Ветити — знать; Вет — совет, уговор, согласие (см. вече, совет, обет); Беззаветный — значит без согласия, без совета, без уговора с кем либо, без мысли наконец.

«Беззаветная преданность партии и правительству» — категория чисто идеологическая, взятая из средневековой схоластики и нерассуждающего сонного восточного квиетизма. Будто живём мы в какой-то малой общине, где все друг друга знают, а не в огромном 250-милионном государстве. Однако какой трухой нас кормят!


Декабрь

На улице дождь, холод, в доме сумрачно и сонливо. Сижу на диване и читаю, что подвернётся. Нужно бы сходить в библиотеку, но по опыту знаю, что можно взять только что-то староклассическое, зачитанное до дыр или какую-нибудь соцреалистическую дребедень. Чтобы в магазине купить что-нибудь новое — об этом и думать нечего. Там нынче весь дефицит идёт на толкучку, а на толкучке цены не для нищих. Книжная нищета тупит мозги, сушит ум, она и насаждается с целью отупения слишком уж любознательных рабов.

Под общую нэпмановскую суету как-то нелепо переродилось и занятие библиотекаря. Раньше библиотекари выставляли все новинки, пропагандировали их. Сейчас они скрытны, угрюмы и неприветливы. Всё мало-мальски стоящее стаскивают в хранилища, в подвалы, уподобляясь Кощеям, стерегущим свои сокровища. Какая-то фантастика антипросвещения!

Понятно, что толковых книг становится меньше, а зарплата у библиотекаря маленькая, чтобы ещё и платить за всё утерянное и растасканное. Но всё-таки настоящий библиотекарь-просветитель так автоматически, с такой быстротой не перестроится. Быстрое перерождение — есть следствие низкого профессионального и духовного уровня.

И конечно, в этом перерождении 50% лавочной психологии: все, мол, прячут что-то под прилавком, увеличивая свои доходы, свою социальную значимость, а я что ли лысый? И поддались многие библиотекари массовому психозу прятанья дефицита. Одного только не учли в этой лавочной горячке: разницу между пищей духовной и пищей материальной. Задержка информации имеет более дальние последствия, чем недостаток материального.

Смотрю, одна моя знакомая библиотекарша уже торгует пирожками. Видно, что её остроумная затея создать не всем доступный фонд из дефицита провалилась. Не учла она, что настоящий любитель книг не в состоянии перестроиться на мещанский лавочный лад. И что этих любителей не так много. И вылетела в трубу.

И таких заскоков и перестроек полна наша жизнь. Все перестраиваются, подстраиваются под что-то, мудрят, исходят предприимчивостью, а результат один: пустота и низкий уровень жизни. В одиночку его не повысишь, обособленно можно только податься в воры, во взяточничество и всякое казённое жульничество. И всё равно жизнь дойдёт, что красть будет нечего, нечего вымогать и ещё по несогласию с шайкой загудишь в тюрьму. Путь этот сытный, но опасный. Мне Адель говорила: «Я бы чёрт знает, что отдала, чтобы не спекулировать, не воровать, но как жить семьёй на 70 рублей зарплаты продавца»?

Короче, при нашей мудрой издательской политике до сих пор не удалось почитать мне ни Белова, ни Астафьева, Абрамова, Солоухина и других приличных писателей, которых у нас раз-два и обчёлся.

Решила посидеть в читальном зале, хотя при нынешней суете и выживании не так-то много времени свободного остаётся. В читальных залах всегда почти пусто. Вечером или рано утром я бы могла многое прочитать, но нет блата, на дом журналы не выдают. Читаешь всякую муру.

Сижу я в читальном зале с «Новым миром» и мне отсюда видно всё, что делается на абонементе. А там какая-то старушенция сидит за одним столом с библиотекарем. Стандартная такая казённая старуха со стандартной короткой стрижкой с искусственными кудерьками, но уж больно востроглазая, вид у неё какой-то многозначительный и въедливый. Она что-то там назидательно и многословно трактует библиотекарше. Я прислушалась.

— А почему этот Фёдоров берёт только всё американских писателей, он что, в Америке, что ли живёт и почему такое предпочтение? Надо с ним в райкоме побеседовать (по-видимому, этот Фёдоров партийный).

— Ну вот, — думаю, — ещё одна партийная грымза выискалась. И так у нас сушь по части просвещения, а эта ещё сухотку наводит. Сидела бы себе на пенсии, как все рабочие люди, так она ещё будет таскаться на якобы свою работу до самой смерти и передавать свой незаменимый опыт по части усушки и утруски мозгов. И сколько их нынче развелось, всякой идейной сволочи по растлению русского духа! А сами внутри пустые и гремят и гремят как пустые бочки — и все себя воображают на переднем фронте. Насаждение мертвечины там, где должна кипеть живая мысль и развиваться свободная человеческая личность! И за что на нас напущен такой дурман и такое тяжёлое наказание?!


В НАЧАЛО

ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Вера Гончарова

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие новости  другие новости   
Дополнительные ссылки

ТЕМЫ:

  • Власть (0) > Беспредел (0) > Противозаконные преследования (0)
  • Власть (0) > Бюрократизация (0)
  • Власть (0) > Грабёж (0)
  • Власть (0) > Манипуляции (0)
  • Власть (0) > Показуха (0)
  • История (0) > Советский период (0)
  • Социализм (0) > Преступления (0)
  • Социализм (0) > Застой и ностальгия (0)
  • Социализм (0) > Экономика (0)
  • ПУБЛИКАЦИИ:

  • 20.10.2020 - ОСОБОЕ МНЕНИЕ ЗАСЕКРЕЧЕНО
  • 19.10.2020 - РАССЛЕДОВАНИЕ ЦЕНТРА АНТИКОРРУПЦИОННОЙ ПОЛИТИКИ ПАРТИИ «ЯБЛОКО»
  • 18.10.2020 - ЗАПРЕТИТЬ ПЫТКИ И ЧАСТНЫЕ ВОЕННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ
  • 18.10.2020 - СТРАНА МОРДОРИЯ
  • 18.10.2020 - «НОВИЧОК» КАК МЕЖДУНАРОДНЫЙ СИМВОЛ РОССИИ
  • 18.10.2020 - ПРОСТО «ЛЕПЯТ ГОРБАТОГО»
  • 17.10.2020 - ИЗМЕНИТЬ ЭКОЛОГИЧЕСКУЮ ПОЛИТИКУ
  • 17.10.2020 - СВОБОДА И ВИРУС
  • 16.10.2020 - ЕЩЁ БОЛЬШЕ УКРЕПЛЯЮЩЕЕСЯ САМОДЕРЖАВИЕ…
  • 16.10.2020 - СВОБОДА, ЭКОНОМИКА И ВИРУС
  • 16.10.2020 - ЧТО ДЕЛАТЬ С ЭНЕРГЕТИКОЙ
  • 15.10.2020 - ПРЕСТУПЛЕНИЯ РЕЖИМА ПРОДОЛЖАЮТСЯ
  • 15.10.2020 - РОССИЙСКАЯ ТЕХНОЛОГИЯ ЗАЩИТЫ ОТ «ЦВЕТНОЙ РЕВОЛЮЦИИ»
  • 15.10.2020 - РОССИЙСКАЯ КОВИД-РЕАЛЬНОСТЬ
  • 14.10.2020 - РЕГИОНЫ РОССИИ: НЕРАВЕНСТВО ВОЗМОЖНОСТЕЙ
  • Copyright ©2001 Яблоко-Волгоград     E-mail: volgograd@yabloko.ru