Волгоградское региональное отделение Российской Объединённой Демократической Партии "ЯБЛОКО" 
 
Официальный сайт
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Назад на первую страницу Занести сайт в Избранное Послать письмо в Волгоградское Яблоко Подробный поиск по сайту 18+

Всем, кому интересна правда

ЯБЛОКО
nab
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
   
ВЕКОВАЯ МЕЧТА РОССИИ!
ПОРЯДОК ПОДСЧЁТА ГОЛОСОВ
ВОЛГОГРАДСКОЕ «ЯБЛОКО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВИДЕОМАТЕРИАЛ «КОПИЯ ПРОТОКОЛА» В ПОМОЩЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ ВЫБОРОВ
СУД ПО ИСКУ "ЯБЛОКА" О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ В ВОЛГОГРАДСКУЮ ГОРОДСКУЮ ДУМУ
ГРИГОРИЙ ЯВЛИНСКИЙ В ВОЛГОГРАДЕ
новое на сайте

[31.12.2010] - ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕАЛЬНО ИЗМЕНЯЕТ МИР

[20.12.2010] - «БРОНЗОВЕТЬ» В «ЕДИНОЙ РОССИИ» СОВЕРШЕННО НЕЧЕМУ И НЕКОМУ, ОНА МОЖЕТ ТОЛЬКО ЗАГНИВАТЬ И РАЗЛАГАТЬСЯ

[22.04.2010] - РОССИЯ - МИРОВОЙ ЛИДЕР В РАБОТОРГОВЛЕ

рассылка
Подпишитесь на рассылку наших новостей по e-mail:
наша поддержка

российская объединённая демократическая партия «ЯБЛОКО»

Персональный сайт Г.А. Явлинского


Природа дороже нефти

Help to save children!
Фракция «Зелёная Россия» партии «ЯБЛОКО»

Современный метод лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения

Александр Шишлов - политик года в области образования

Московское молодёжное "Яблоко"

За весну без выстрелов

Начало > Новости > Публикация
Новости

[29.07.2013]

ИЗВЕДИ ИЗ ТЕМНИЦЫ (13)

Мемуары волгоградской писательницы Веры Гончаровой
(дневники 1967 – 1993 гг.)


Глава 16.
1984-й год



Зима

Стали мы как-то спорить на тему о разнице культуры дворянской и культуры нашенской, теперешней. Дворяне такие-растакие были крепостниками, однако какую нам в наследство оставили культуру! Просто золотой век.

— Да на эту культуру миллионы вкалывали, — возразила Д.

Оно выходит как бы штука двойственная, как и всё в жизни. С одной стороны, как бы и миллионы вкалывали, а с другой — какая великая отдача! И верхнего сословия было куда меньше, чем сейчас. У нас только одних членов союза писателей 10 тысяч, да тысяч 50 журналистов, многотысячный отряд партийных идеологов, комментаторов, толкователей, специалистов по мышиной возне — несть числа этим грызунам по одной только идеологической и гуманитарной части.

А если учесть ещё по другим отраслям — тысячи притянутых за уши крохоборных кандидатов и докторов наук и прибавить к ним армию служилого чиновничества, как по гражданской, так и по военной, так выйдет самое малое миллионов десять.

И вот думается: неужели для того лучшие человеческие умы исхитряются, утончаются всяческими способами совершенствуют орудия производства, проникают во все тайны четырёх стихий, перестраивают землю и небо, чтобы служить постаментом бессмысленной посредственности, которая никогда не даст ни Пушкиных, ни Толстых, ни Чайковских, ни Менделеевых, Станиславских и т.д.? и даже более того, — будет травить Вавиловых, Зощенков, Ахматовых, Пастернаков, Солженицыных, Сахаровых и др., и в своих иезуитских интригах эта агрессивная посредственность будет воевать против лучших произведений человеческого ума?!

Подробности этой подковёрной борьбы нам мало известны, вся эта информация в нашем показушном обществе доходит до нас случайно и отрывочно. Но всё же в сравнении с Западом, где широко не распространён афоризм, что «всякая инициатива наказуема» как у нас, сам собой напрашивается вопрос: почему именно нам нужно выйти на первое место по численности врачей, инженеров, чиновников и др.? Откуда такая жадность именно к количеству, а не к качеству и чем она обусловлена?

Где-то в одном журнале я прочла, что подобная сильная диспропорция, мол, следствие первоначального разбега, плоды преждевременной утопии о всеобщей интеллигентности и стирания граней между умственным и физическим трудом, между городом и деревней. Это стирание граней при естественном развитии могло бы пойти по другому пути. К примеру, фермер на Западе, использующий компьютер, все достижения своей отрасли, обеспеченный всей инфраструктурой доставки и сбыта мало чем отличается от агронома. Или высококвалифицированный рабочий более интеллектуален, чем инженер, перекладывающий на службе одни бумаги.

Одно несомненно, что эта жидкокостая мещанская интеллигенция сыграла свою роль в понижении престижа производительного труда, в отодвигании на задний план общественной ценности мастерства, таланта, личной инициативы, в общем в снижении хозяйственного, нравственного, гражданского и культурного тонуса нашего общества в общем процессе постепенного омещанивания и обесцвечивания всех красок жизни.

Если бы мещанской посредственности с дипломами у нас было бы относительно соразмерно с числом демократической интеллигенции, тогда бы мы не впали в нынешний застой. Демократической просвещённой интеллигенции в том масштабе, числе и в той степени организованности, к которой Россия привыкла за время освободительного периода русской истории, у нас нет, а есть рассеянные одиночки. Поскольку нет такого здорового равновесия, то и не из чего делать особо оптимистические прогнозы. Раз не из чего, то приходится просто продираться по самым джунглям нашей сильно омещаненной и обездушенной действительности.

Прослушала я концерт песен Блантера и Исаковского. Вспомнила детство. Нет, всё-таки в том воздухе было много оптимизма и надежды на лучшее будущее. И нравы не были ещё так развращены, как сейчас, и песни были звонкие, чистые, мелодичные, их и сейчас не стыдно спеть любому оперному певцу. Много ещё было хорошего, складного, радостного, что безвозвратно ушло из нашей жизни. А сейчас остались одни наклейки Made in… И песни по большей части пошли крикливые, мещанские, эгоцентричные с приплясом. И главное, совершенно невоспроизводимые никем кроме самих певцов, оплаченных самой худшей мещанской публикой. За небольшим исключением мало что остаётся от прежних наших достоинств. Нынче во все дыры хлынуло приобретательство, спекуляция, взяточничество, воровство, вымогательство всех мастей. Обогащайся, кто как может — и никакой тебе лирики и никакого гражданского пафоса, рождённого некогда революцией.

Что-то всё же делается в глубине хорошего, полноценного и в искусстве, и в литературе, но всё это так мало, так оно трудно доступно, так плохо распространяется и рекламируется (к примеру, хоть музыка гениального Свиридова), что иногда от отчаяния видишь во всём этом лишь каплю в море, по сравнению с мощным потоком мещанской пошлятины и бездуховщины.

На верху бурная мещанская революция, а в глубине замедленная эволюция в скоростях Юрского периода. При таком дисбалансе шансов на оптимизм мало.

Уходя в глубины Африки, Швейцер как моралист и философ, пошёл не на крайний расход своих сил, не на Гологофу жертвенности, а просто облегчил себе жизнь, удрав из цивилизованных джунглей. А у нас с его филантропией ему вообще нигде не нашлось бы места кроме сумасшедшего дома.

А мне бы лично хоть какую-нибудь хижину и артель из 3 – 5 вольных козопасов. Только бы немного одуматься, оглядеться, вздохнуть и помереть вольным человеком с невынутой, нерастраченной, нераздавленной душой. О большем я и не мечтаю. Невозможность сделать даже этот маленький шажок в сторону свободы говорит о том, до каких необратимых и абсолютных ступеней одичания и разрушения человеческой личности, до каких чудовищных оборотов завертела нас турбина мещанского тоталитаризма. Иногда мне кажется, что сами мы без посторонней помощи из этой бездны не вылезем.


Весна

Идёшь по улице, и дрожь пробирает: серая масса мечущихся из стороны в стороны добытчиков, озабоченные лица, заглядывание друг другу в авоськи: кому и где что досталось, что удалось раздобыть на этом ристалище борьбы за существование.

Никогда не вздрогнешь от зрелища красивого гордого лица, не заметишь ни в чём тени оригинальности и раскованности ни в одежде, ни в физиономиях. Только растерянные неуверенные красные рожи пьяниц вносят какое-то разнообразие в окружающее, хотя это своеобразие слишком уж часто повторяется.

Каждый видит каждого насквозь и все сообща уже постигли тайну жизни, сводящуюся к двум вехам: работе и добыче. Всезнание, всеисчерпываемость, всепроникание в чужие мысли, всеобнажённость и горькая премудрость суеты. Не жизнь, а какой-то сплошной «чёрный рынок» с его толкотнёй, нахальством, агрессивностью и цинизмом, смешанными с тревогой, неуверенностью и мелким делячеством чувств и эмоций.

Всё вокруг становится однообразным, одномерным и обнажённым до предела. Из жизни постоянно вымывается всякая соль и всякая поэзия, которая не покидала человека даже в самые тяжёлые времена. Серость, затянутость и голый функционализм, начиная от одежды и кончая унылой спальной архитектурой.

Отношения между людьми строятся по принципу: выгодно — невыгодно, ты мне — я тебе, а в промежутках глухота, равнодушие, тьма самого дикого и расколотого индивидуализма. Вся жизнь обнажена, как надгробная плита, разобрана до первоначальных кирпичиков-инстинктов, и самых насущных потребностей еды и одежды. Теперь-то нам становится ясно, что каждый человек состоит, прежде всего, из желудка, из ног, из рук, ищущих всюду добычу.

Даже если не будет войны, то всё равно при таком нищенском богадельном направлении через какое-то время залетим мы в такой тупик, когда жизнь человеческая будет стоить столько как во время войны. Она уже сейчас дешевеет не по дням, а по часам, погружает нас в какой-то сплошной социал-дарвинизм.

В последнее время в толпе можно встретить совершенно новые человеческие типы в соответствии с новым духом времени. Среди них тип девушки 17-20 лет. Стройная, худая с развивающимися волосами и хищной мрачноватой физиономией, направленной вперёд и только вперёд. Любой ценой только прорваться вперёд. На её юном остроносом личике написано уже всезнание житейских глубин, всех перипетий житейского моря. Духовный рост для неё уже закончен, осталась только одна практика, только самые суровые будни борьбы за место под солнцем, где она должна непременно жить и победить. Я даже где-то прочла, что при постановке новой версии фильма по роману Тургенева «Накануне» наши кинематографисты не могли среди слишком озабоченных и прозаических девичьих лиц подобрать типаж, подходящий для роли Елены и нашли такое одухотворённое лицо в чужой стране.

Такой тип молодой да ранней девицы напоминает мне Клио — музу советской исторической науки утверждённого казённого образца, музу суровую и одномерную, толкующую историю с точки зрения борьбы за жизнь. Сражения, восстания, завоевательные походы, грабежи, дележи, рост материальной культуры, голод, чума, потом опять волна сражений, восстаний, походов, грабежей, войн, дальнейший рост материальной культуры и т.д. вплоть до нашего времени.

Пыталась я в таком вульгарном, плоскостопном изложении осилить академическое издание «Всемирной истории», но моя душа зачахла на первом томе. В такое унылое, гнетущее повествование совершенно не вписывается национальное своеобразие государств, стран и народов, ни быт, ни нравы, ни богатства культуры и духа, ни вообще всё то, что отличает одно время от другого, одну эпоху от другой. Всё в ней от каменного века, древнего Вавилона, Египта, государства Гутов и т.д. до самых наших дней унылые участники одной и той же вселенской драмы борьбы за существование, борьбы за первенство, борьбы за материю, от которой якобы зависит всё остальное. Всё остальное в таких талмудах существует отдельно, только в сносках, как нечто производное и второстепенное, называемое надстройкой.

Борьба, конечно, двигатель истории, время без борьбы — это время застоя и гниющего болота, как, например, наше. Но ведь помимо этой видимой борьбы, которую можно обозначить цифрами и датами, внутри каждого времени идёт ещё и глубинная борьба за свободу самовыражения, за красоту, за осмысленность бытия, за полноценность человеческой жизни, за естественность и раскованность самого процесса жизни — за всё то, что веками и тысячелетиями составляет содержание моральных ценностей, содержание красивых храмов, дворцов, памятников, парков и набережных, содержание эпических преданий, песен, стихов, книг и картин, музыки, танцев и прочее, что составляет душу любого народа и отличает его от других.

Начисто отделять эти две неделимые в жизни тенденции и излагать всю историю человеческой культуры где-то в сносках, ad marginem, как что-то второстепенное и производное — это не что иное, как вульгаризация цельного исторического процесса. Не мудрено, что эта якобы правдивая объективная история, построенная на обожествлении базиса, напоминает свиное пойло, совершенно неудобоваримое для всякого грамотного человека.

Сейчас уже вся европейская философия пришла к выводу, что материальное и идеальное можно разделять только в голове, а в жизни они взаимопроникаемы и взаимно влияют друг на друга. Выхолащивать историю и считать её двигателем исключительно законы некой обожествлённой материи, бездушного истукана с большой буквы — Базиса, есть ни что иное, как новейшая схоластика. Будто этот базис создаётся не самими людьми?

Вообще жизнь не стоит на месте, всё движется, всё меняется, человек идёт глубже в познании собственной природы; философия, социология, психология выходят на новый уровень, а у нас на всё про всё сочинения двух-трёх философов столетней давности, взгляды которых сформировались во времена Бюхнера и Моллешота. Не мудрено, что на такой тощей и односторонней макухе наш национальный дух постепенно осел и ослаб, утратил свою крепость и здоровый, а не казённо-пропагандистский оптимизм. В результате удушения свободного слова и свободной мысли и гнёта серой чиновничьей орды и в самом народе похилились и размылись критерии добра и зла.

Сколько раз я спорила на тему о наших руководителях, давая характеристику очередному коммунистическому бонзе, удравшему в Москву.

— Вот дурак, бездарь, сколько можно было сделать хорошего для своих земляков, для своего края, города, оставаться жить среди них в почёте и уважении, а он нагадил, озлобил народ и втихаря удирает в Москву, чтобы закончить свои дни за высоким охраняемым забором на подмосковной даче, — говорю я.

И всегда слышу одно и то же:

— Нет, он не дурак, он умный, но только для себя.

— Какой же это ум?

— А нынче все для себя живут.

Другого ума и другой мудрости народ не знает. Те, которые предлагают другую альтернативу — жизнь по совести, по настоящему разуму, считаются отщепенцами и врагами народа.

Куда идём, с исправным ли компасом? Те ли люди нас ведут или просто слепые поводыри слепых — ничегошеньки этого наш народ не знает.


Май

Хожу я иногда к моей землячке Валентине Р. Ничего такого особенного нас с ней не единит, у неё направление жизни сугубо практическое, особенно с ней не разговоришься на посторонние темы, но мы родились и выросли с ней в Таджикистане. Земляки — это уже какая-никакая родня.

У меня есть привычка, доставшаяся мне от моей бабки Екатерины, давать всем прозвища. Так Валентина числилась у меня под кодовым названием «девица-богатырка». Роста она высокого, сложения крепкого, плотного, несколько лет она работала на стройке вместе с мужиками, гнула арматуру.

Потом угодило её заочно кончить финансовый техникум, и она со строительных площадок перешла на конторскую сидячую работу в энергосбыте. Через какое-то время стал у неё пошаливать позвоночник. Я ей советую:

— Валя, при твоей комплекции не идёт тебе сидячая работа и тем более в подвале, где теснота и спёртый воздух. Смени работу, ну пусть тебя пошлют хотя бы на проверку счётчиков — будешь много ходить и дышать свежим воздухом.

Но она, как же? При своей добросовестности и скрупулезности превратилась в ценного работника, подкидывают ей со всех сторон чужие счета — работа дураков любит — да и денежки дополнительно идут — как тут расстаться? Хотя у неё ни детей, ни плетей. Как говорится, особые заботы не давят. Но я никогда от неё не слышала, чтобы она ездила в отпуск или по турпутёвке. Всё работает себе да работает, денежку копит.

Стало ей ещё хуже с позвоночником, заметно изменилась походка: стала медленной и тяжёлой. Я ей опять:

— Валя, ты с этим не шути, иди на группу и всерьёз займись лечением. У тебя есть тылы: мать, сестра, брат. Возьмись за своё здоровье пока не поздно, а на работу ты всегда можешь вернуться, если будет здоровье. Поедем со мной в деревню, там лечение дешёвое, замечательная природа, хорошая вода, в ней хромые и кривые оживают, как раз для таких, как ты. Я бы уже давно откинула коньки, если бы сама не взялась за лечение. В деревне-то мы все росли здоровые, а город — это сплошные ямы, не знаешь, в какую угодишь.

— Нет, я уже буду ждать, что скажут врачи. И потом, я не могу без работы — мне на работе лучше.

Без денег хороших ты уже не можешь, а не без работы, — думаю про себя, — и какая уже тебе работа, сидя скрючившись, да ещё в подвале. Потому тебе и группу дают, чтобы отвязаться.

— Ну, жди-пожди с моря погоды!

Подходит ещё какое-то время, дали ей, наконец, путёвку в Мацесту. От Мацесты ей стало хуже, и к тому же проснулась застарелая болезнь печени. Я опять со своими непрошенными советами:

— Если бы ты посоветовалась со мной, я бы тебе сразу сказала, что Мацеста тебе не поможет. Уже, слава Богу, сколько я народа страдающего перевидала, сколько историй разных выслушала с разных краёв, уже у меня какой-то нюх выработался, что-то я да соображаю. Если осенью ехать, то я бы тебе посоветовала Цхалтубу, а если летом, то в мою деревню. Народ простой сам лечится за свои деньги, сам карабкается, не ждёт казённых милостей. А ты чего ждёшь? Да если бы у нас народ сам не лечился, не шастал по Кавказам, то у нас бы сейчас накопились миллионы инвалидов. Зря что ли хотя бы ту же Грузию называют всесоюзной здравницей? А ванны — они везде одинаковые, что по путёвке, что по курсовке, что за рубль.

Но, увы. Плюшкинская скупость и желание бесплатно получить самое дорогое, то есть здоровье, помешало Вале прислушаться к доброму совету и потащило её дальше в бездну.

А я в последний раз в эту деревню пригласила свою знакомую из Тамбова. У неё на ступнях были большие шишки, которые мешали ей носить нормальную обувь, — на подошвах подагра и ещё бог знает что в придачу. И она через две недели после купания в целебной луже говорит мне:

— Гля, гля! Фантастика: шишек нет, подошвы не горят, хожу свободно, как пионер. Ни за что бы не подумала, что за такой срок можно чего-то добиться!

— Это ещё что! У меня на руках кое-где стали появляться коричневые пятнышки как предвестники старения, так тоже за это время исчезли. Скажи кому, что можно за такое время омолодиться — никто не поверит.

Промывка организма полная, и такая лёгкость после этого появляется во всех членах, что хочется летать. И от такой благодати Валя отказалась. Тут ещё кроме скупости проходит один психологический барьер между людьми. Один человек будет шастать по всему белу свету в поисках источника «живой воды», а другой будет жить рядом с этим источником и не поинтересуется им. И не потому, что ему этот источник не нужен, а просто фатализм ленивой и нелюбопытной натуры берёт верх: будь что будет.

Ещё через какое-то время захожу к Вале, картина ещё более мрачная. Теперь она наконец-то пошла на группу, обставила себя иконками, лампадками, сидит прикованная к креслу, уже не может ходить самостоятельно, сидит и плачет. С работы никто не приходит. Ищет в себе какую-то вину: за что меня так Бог наказал?

Про себя думаю: сама ты себя наказала скупостью да глупостью. Но что бы там ни было, а человека жалко. Опять плачет и говорит: теперь с Натальей (сестрой) везите меня к источнику. И Наталья тут же стоит.

— Как же мы тебя повезём? Ведь у нас для инвалидов ничего нет, ни колясок, ни каких приспособлений. А тащить на себе нам не под силу. Допустим, доберёмся с грехом пополам, а там окажется, что тебе уже и радон принимать нельзя. Раньше нужно было это делать, когда ещё ты сама двигалась.

Стала Валя плакать, а мы с Натальей ушли на кухню, сидим и растерянно и бессильно смотрим друг на друга. Повздыхали, да и разошлись. Через какое-то время Валю совсем парализовало и позвоночник у неё буквально начал крошиться. Вскоре она умерла.

Никакой морали особой из этой истории не извлечёшь кроме той, что жизнь наша — копейка, если сам себя не будешь тянуть за уши.


Июнь

Предлагаю Вале Дмитриенко вместе съездить в Симонети и развеять на природе её депрессию — болезнь нищенских тисков.

— Пенсию с собой прихватишь, потом пять твоих родных сестриц скинутся по пятнадцать рублей — тебе и хватит. Путёвка в колхозный пансионат дешёвая, а лечение в луже — и того дешевле. А то можешь в деревне снять квартиру за 20 рублей — выйдет ещё дешевле. Расходы как раз для таких отщепенцев как мы с тобой.

— Что ты, они не дадут ни копейки. Скажут, мы работаем, а она, какая цаца, по курортам разъезжает. А то, что у меня вторая группа и маленькая пенсия — это их не касается, каждый получает то, что заработал. Тут они социалисты.

— Да, лагерные критерии в нашей стране крепко прижились. Уж если человек выпал из казённой обоймы, то и сиди на обочине до скончания века. Если бы не домашнее хозяйство и мелкая торговля дефицитом, то меня бы давно разбил паралич от ревмокардита, как одну мою знакомую с таким же диагнозом. А мне, значит, Бог не велит сдаваться. Видит Бог, были бы у меня лишние деньги, я бы тебе дала на такое нужное дело.

И опять я в своей любимой деревне и в том же пансионате для колхозных пенсионеров, который я не променяю ни на один самый фешенебельный курорт. Индивидуалисты ориентируются на роскошный интерьер, на замкнутые пространства и на свои замкнутые интересы. Меня всегда удивляет, когда, рассказывая о санаториях, описывают, какие там шикарные дубовые панели, люстры, красивые кафельные душевые и прочее. А мне всё это не интересно. Я любитель открытых пространств, главное для меня — природа и люди. А природа здесь великолепная, и люди все на виду и без всяких комплексов — хороший сельский народ.

На этот раз я взяла свою дальнюю родственницу — пенсионерку тётю Валю. Основной контингент в пансионате — деревенские старики, которых здесь принято отправлять на отдых. Нашим-то простым неноменклатурным старикам по части отдыха ничего не светит. Но среди местных есть и приезжие из других краёв. Грузины удивляются: у нас молодёжь не лечится, а только пожилые или старики, а у вас всё наоборот: молодые лечатся, а старики в загоне. Уж такая наша перевёрнутая цивилизация.

В комнате, кроме меня и тёти Вали, ещё одна женщина лет 50-ти из Белгородчины. Мы с тётей Валей называем её коровницей. У неё единственная дочь вышла замуж, отделилась, теперь она живёт одна, но ещё надеется найти себе пару. Христофор, пожилой армянин из Ахалкалаки принял близко её одиночество. Он говорит:

— У меня есть хороший друг Серёжа, у него жена умерла, я вас сосватаю, у него хозяйство: корова, куры и прочее, ему нужна хозяйка.

И вот эта Анна так заочно прикипела к Серёже и его корове, что мы назвали её коровницей. Я, говорит, буду ухаживать за коровой, носить ей траву, поить свежей водой.

Мы с тётей Валей за спиной скалим зубы над нашей мечтательной коровницей. Ещё мужа нет, а она уже привязалась к его корове!

По случаю Троицы Тенгиз, здешний деревенский парень, работающий на стройке нового ванного здания при пансионате, обещал нам принести на лужайку вино и угощение. У грузин такие же праздники, что и у нас, что советские, что церковные. Сегодня по случаю Троицы вся деревня празднует и нам, сиротам, кое-что должно перепасть. Придёт Тенгиз, и мы все вместе отметим праздник.

Мы с тётей Валей и коровницей Анной взяли покрывало и пошли вниз на речку. Сидим на разосланном покрывале и загораем. Вниз по речке один толстяк из отдыхающих пристроился с удочкой ловить рыбу. Здесь в речке водятся пёстрые форельки, такие чистые, быстрые и текучие, как сама здешняя вода. Чуть пониже на мелкой глинистой заводи млеют на солнце розово-загорелые поросята. Свиньи здесь пользуются полной свободой, они сами бегают в лес, добывают себе пропитание, сами к вечеру возвращаются домой. После собак это самые умные таври. Ввиду такого вольного спортивного образа жизни у них нет сала, они чисто мясные.

Напротив нас в молодом кленовом лесочке пасётся индюшка со своим проворным пищащим выводком. Наверху на холме приколоты на лужайке два белых барашка и одна коза. На другой стороне речушки молодой сосновый лесок, а за ним на взгорье по холмам среди зелени и виноградников разбросаны крестьянские усадьбы. Словом, со всех сторон нас окружают такие буколические картины, что сам Вергилий бы позавидовал. Вдруг из кукурузного поля с той стороны, где на поляне пасутся овцы и коза, шурша листьями, пробивается к нам мужчина лет эдак 45-ти. Одет небрежно в одни лишь полинялые потёртые брюки, грудь заросла пегой порослью, взгляд мутноватый и неуверенный, какой только бывает у человека, находящегося в порядочном подпитии.

— Этот из той кампании, что сидели и орали под кустом. Сегодня Троица, мужикам хороший повод выпить, — поясняет тётя Валя.

Глядя на этого неуверенного в своей походке, однако же могучего деревенского увальня, на его здоровенные ручищи, босые лапищи, я вытащила из целлофанового пакета складной ножик и начинаю с ним играть.

— Ты чего ножик кидаешь, — спрашивает мужик.

— А чтобы такие как ты боялись. Только приблизься, — сразу пощекочу тебе селезёнку.

Мужик слегка струхнул и попятился в сторону барашек.

— Иди, иди отсюда, пока цел.

Но тётя Валя решила вступить с ним в мирные переговоры:

— Сегодня Троица, большой праздник, нужно жить в мире, какие тут могут быть ножички.

Ободрённый уговорами, мужик сел на траву и стал спрашивать тётю Валю: откуда вы, вам здесь нравится? Мой дом здесь близко, пойду и принесу вам угощение.

— Иди, неси, — соглашается тётя Валя.

Минут через двадцать мужик опять прошелестел кукурузой и явился перед нами. В руке он держит длинную палку, на конце которой прикреплена металлическая колобашка, которой черпают вино из больших врытых в землю чури — кувшинов. В другой руке в газете у него завёрнуто несколько огурцов, помидор, кусок сыра и лаваш.

Разложили мы всё это на покрывале и стали отмечать Троицу. Хлебнувши порядочно из колобашки, мужик совсем раскис, расчувствовался, стал на меня поглядывать:

— Ты откуда?

— Из Сталинграда (грузины любят, когда Волгоград называют Сталинградом. Такой ответ сразу располагает их к собеседнику).

— Тебе здесь нравится?

— Конечно.

И стал подсаживаться ко мне ближе.

— Э-э! Не распускай руки, а то я выпущу из твоего бурдюка лишнее вино, так тресну, что забудешь, откуда на нас свалился.

— Пачему свалился? Вы наши гости, нужно кушать, веселиться, сегодня праздник.

— Ну и веселись на здоровье, я тебе не мешаю.

— Нэ мешаешь, но нужно веселиться вместе, адин — какое веселье?

— Ты мне зубы не заговаривай, а держись подальше, ты мне не кум.

Но наш медвежеватый гость, который назвал себя Важей, так разморился от вина и от третьего захода на праздник, что разум его стал мутиться, а глазки — разгораться всё больше и больше. Но, видя, что я не реагирую на его испанские страсти, он обратился к тёте Вале:

— Отдайте мне эту женщин, мы пойдём с ней в лес.

— Ты что, совсем окосел, какой тебе лес, кого тебе дать? — загорается и тётка, — что, у неё своего ума, что ли нет?

— Если я готова ему что-то дать, так только в зубы.

— Как зубы? Праздник бальшой, а она — зубы.

— Ну и празднуй себе на здоровье, а меня оставь в покое.

Тут подошли ещё двое отдыхающих — сват Христофор со своим соседом по комнате азербайджанцем Рашидом. Рашид — юноша восточного типа, избалованный родителями. Кóсит от армии. Родители его оформили сюда якобы на лечение, а он здоровёхонький. Кому такой муж достанется, симулянт и лодырь, будет плакать всю оставшуюся жизнь.

Важа обратился с жалобой к Христфору:

— Почему она со мной в лес не идёт?

— А я тут причём? Она мне не дочь, не жена, у неё свой ум есть.

— Христофор, возьми хоть ты на себя роль доброго дядюшки, скажи ты этому чуваку, чтобы он от меня отвязался. Это уже выходит из всяких берегов, он совсем очумел, при народе в огороде хочет устроить стриптиз.

Подошёл Тенгиз и повесил целлофановый пакет с закуской на сук, стал прислушиваться к слишком громкому разговору сидящих.

Важа уже начал выходить из себя:

— Закуску съели, а в лес никто не идёт.

— Вот она пойдёт, — смеясь, я показываю на свою пожилую тётку.

— Ты что, не грузин что ли? Кто должен за кусок лаваша тащиться с тобой в лес? Совсем что ли спятил? — начал увещевать Тенгиз.

— Огурец кушал, сыр кушал. Я дурак, что ли — всё тащил, ничего не получил?

— Она одна, что ли ела? А сейчас, кажется, ты за всё получишь! — Разозлился Тенгиз и схватил у меня ножик.

— Ну, братцы, так не пойдёт, народ празднует, а этот дурак настраивает нас на резню. Я тебе сейчас кажется влуплю, свалю тебя в речку к твоим свиньям, — и, забрав у Тенгиза ножик, остриём повернула его к Важе.

— А-а кушал-кушал, а потом к свиньи, думаешь, я совсем дурной?

— Настоящий сулéли (дурак) — и больше ничего!

— Я сулéли, а ты умниц, вместе в лес пойдём, лес всё одинаков, кто умный, кто дурной, — и начал ловить своими ручищами-граблями мою ладонь.

— Если ты пойдёшь в лес, то только со своей свиньёй, тебе это как раз пара, — и я отбежала от греха подальше.

Тут Тенгиз стал подходить к Важе, держа ножик на опасном расстоянии.

— Брось, Тенгиз, этого дурака! В такой день он нас в грех вводит, что о нас в деревне скажут? Он-то пьяный, а мы трезвые, нам с ним связываться — на нас же позор и упадёт.

— Я не пьян, не пьян! — чуть ли не заревел Важа. И тут он подбежал к колобашке, схватил её за палку и со всех своих пьяных сил мужичищи-деревенщины хватил ею по дереву так, что она стала почти плоской как блин.

Христофор в испуге поднялся с травы и отбежал в сторону.

— Идёмте отсюда побыстрее, чтобы ещё какого худа не вышло. Я же вам, тётя Валя, говорила: не связывайтесь с пьяным, пусть он с самого начала вернулся бы к себе в дом, так Вы — «праздник, праздник!» — вот Вам и праздник! Бежимте быстрее, он нас не догонит, свалится где-нибудь в кустах.

И мы всей кампанией вместе с Тенгизом побежали в сосновый лесок. В лесочке было тихо, пусто и безжизненно. Ни звука, ни шороха, ни птичьего полёта. Расстелили на траве свою скатёрку, начали раскладывать закуску. Вдруг Христофор повернув голову в сторону, откуда мы улизнули, с тревогой говорит:

— Кто-то там бежит, наверное этот самый придурок Важа, только уже в белой рубашке.

— Переоделся, хочет, чтобы мы его похоронили, — со злобой говорит Тенгиз.

— Бежит, сволочь, как лось. Ещё не хватало, чтобы мы здесь битву устроили. А ну хватит всё — и айда дальше!

— Я баба что ли, чтобы от всех бегать? — возмущается Тенгиз.

— Баба не баба, а умный человек не станет связываться с пьяным.

Насильно схватив за рукав недовольного Тенгиза, побежали мы все в сторону пансионата. Христофор, как самый пожилой, не рассчитав своей прыгучести, свалился в речку, недолго там побултыхался и панически выскочил на дорожку. Добежали мы до пансионата, выбрали вблизи хорошую полянку, тоже в светлом лесочке среди зарослей ежевики. И тут мы, наконец, продолжили свою неудавшуюся драматическую встречу Троицы, но уже в уже в другом мирном ключе. Были спеты песни, представлявшие все собравшиеся здесь народы. Христофор спел армянскую, юный Рашид — «Джамилю-кызым», Тенгиз завёл торжественную «Мравалжамиер» (Многая лета), а потом мы вместе затянули «Течёт река Волга».

Коровница Аннушка от выпитого вина совсем расчувствовалась и обратилась к Христофору:

— Выпьем за Серёжу! (своего мифического мужа, которого ей сватает Христофор).

Мы с тётей Валей так и покатились со смеху.

— Где же ты наш Серёженька, где твои милые коровки? — запричитала тётя Валя.

Надо же быть такой наивной в свои почти пятьдесят лет и столько натерпеться от своей вдовьей доли, чтобы так скоропалительно и горячечно схватиться за эту ещё вилами по воде писанную чисто дорожную затею! Нет, наверно, на земле такой бабы, которая бы так страдала от своей нескладной, неустроенной жизни, как русская баба!

Я бы тоже была не против остаться здесь навсегда, если бы нашлась подходящая партия, да только годы не те, чтобы устраиваться в чужой земле. Это надо было делать смолоду. Сейчас мне знакомые грузинки предлагали работу в ресторане, даже уговаривали в надежде, наверное, чтобы появился ещё один громоотвод на манер здешней Соньки Ёрш, которую знают все мужики в округе. Я иногда захожу к этой Магдалине, она угощает меня шоколадом, орехами, нугой.

Грузинки умные, они не боятся вольных походов своих мужей. Уж ни волос у своих соперниц они драть не станут, не устраивать мужу сцен ревности, знают, что удовлетворив свою котовью природу, муж всё равно вернётся к своей семье. Семья, дом, дети — для них святое.

Наша порода однолюбов, как говорится, мы из рода древних Азров, полюбив, мы умираем, а не полюбив, ни на кого не глядим. Только однажды несколько лет тому назад меня сильно поразило лицо одного молодого попика на Авлабаре. Красивый — этого мало. Красивых мужчин среди грузин хоть пруд пруди. А это было лицо как бы из совсем другой, ненашенской, бестолковой и суетливой цивилизации, удивительно осмысленное, и какая-то в нём разлита одухотворённость, душевная уравновешенность и мир, и глубина, какие нам и не снились.

Мы плаваем наверху как головастики в луже, а такие лица являются как бы из глубины веков, из глубины культуры давно нами преданной и утерянной. Очень меня поразило такое необыкновенное лицо. И попик на меня глядит неравнодушно, заинтересованно. Я прошу сопровождающую меня подругу Жанну: познакомь нас! А она хи-хи, да ха-ха! Будешь ходить по храму с кружкой, копеечки собирать. Дело тут не в копеечках, а в том, что мы оба принадлежим к тому вымирающему слою, который не обходился без сватовства. Тем дело и кончилось.

У той же Жанки то ли в гражданских мужьях, то ли в сожителях живёт Тамаз. Это личность уже с другого полюса. Совершенно очаровательный, чисто грузинский тип. Не кончал никаких университетов, ни семинарий, а остался таким, каким он вырос в деревне. Душа открытая, прозрачная, как вода в здешних родниках. Последнюю рубашку отдаст ближнему. И собой ладен, хорош, воспринимается как старший брат, с которым у тебя всё общее. Моложе Жанки на 13 лет. Я бы на её месте сказала: «Знаешь что, шени чириме, оставь ты меня, старушку и пока не поздно заводи себе семью, а то останешься бобылём».

Но Жанна — городское дитя, у неё другая цепкость к жизни. Она говорит: «Выйду на пенсию, поеду в деревню к Тамазу».

— Ну и будут над вами там смеяться: над Тамазом, что притащил к себе в деревню старуху, будто там своих мало. А над тобой — что сама притащилась в деревню к молодому мужику.

Но её это нисколько не смущает, главное, что она уверена в том, что эта чистая родниковая душа её никогда не бросит. И сыночка её, двадцатилетнего оболтуса, содержит, будто так и надо. У нас только у Лескова и в совсем давние времена можно было встретить таких бессребреников, святую простоту.

Время бежит и движется к концу. Купив обратный билет и закупив крышки, простыни и прочий дефицит, которого в нашем городе днём с огнём не сыщешь, чувствую, что кошелёк становится слишком лёгкий.

— Тётя Валя, Вы ничего не покупаете, говорите, что Вам ничего не нужно, займите мне на дорогу рублей тридцать.

— Ладно, дам.

И вот настал день отъезда. Доехали до ж/д вокзала, а поезд приходит где-то к вечеру. Вдруг тётя Валя куда-то на время исчезла. Возвращается, держа в руках какой-то свёрток, разворачивает: отрез крепдешина.

— Тётя Валя, Вы же сказали, что Вам ничего не нужно.

— А что, вы покупаете, а мне нельзя что ли? Вот купила отрез для Галки (дочери).

— А деньги-то у Вас остались?

— Только два рубля на компостер в Краснодаре.

— А что мы будем есть сегодня и завтра до самой Сарепты? И вообще для Ваших лет это довольно легкомысленно: обещали оставить мне деньги, а сами в последнюю минуту в кусты. Если бы не обещали, я бы раньше сэкономила.

— У меня язва, мне полезно поголодать, а то я дома никак не соберусь.

— И мне что ли голодать вместе с Вами?

Так мы сидим и препираемся с тётей Валей. Она довольна, что ей представился случай поправить своё здоровье и не чувствует за собой никакой вины, а у меня уже начинает от голода сводить живот.

Тут подходит к нам Марина, знакомая нам по пансионату. Ей уже лет за сорок, но она ещё не теряет формы, женщина она собой видная, весёлая и общительная. Личная жизнь у неё тоже нескладная, неудавшаяся. Муж натуры мелочной, склочной, грубой немало ей попортил крови, прежде чем она с ним развелась. Живёт одинокой вдовой с десятилетним сыном. Кажется, такой славной уравновешенной женщине только и жить в семье с хорошим заботливым мужем с ухоженными детишками. Но, как говорится, не родись красивой, а родись счастливой.

— О чём у вас спор?

— Да вот тётя Валя обещала мне занять денег на дорогу, а сама в последнюю минуту забылась, а теперь по её милости должны голодать чуть ли не два дня. Хорошо, хоть случайно у меня в кошельке завалялись два рубля на компостер, да ещё несколько копеек на автобус до дома, а то вообще остаётся только стать с протянутой рукой.

— Не расстраивайся! Сейчас мы пообедаем в кафе. Там на площади меня ждёт Володя. Пойдём!

Голод — не тётка, прилепляюсь к Марине как казанская сирота, авось и на меня хватит хоть одного хачапури. Не совсем же мы живём в голодной стране.

Вышли на площадь перед вокзалом, там в «Жигулях» вместе с шофёром сидит этот самый красавчик Володя.

— Поехали!

Едем по Кутаиси мимо театра, мимо громадных старинных каменных особняков, мимо новых стандартных многоэтажек. Дальше пошли строения помельче, и мы выехали на дорогу, по бокам у которой потянулся редковатый лесок.

— Э-э, братцы! А где же кафе? Почему лес? Про лес мы не договаривались.

— Ладно, мы тут с Мариной сходим в одно место, а вы тут посидите в машине, а потом поедем в кафе, — успокаивает меня Володя.

Остановились мы на какой-то поляне, Марина с Володей полезли в колючие заросли акации и ежевики — нашли место! А мы с шофёром сидим в «Жигулях». Шофёр дремлет, обняв свой руль, оплетённый цветной пластмассовой лентой, а я сижу на заднем сиденье, открыв для безопасности дверцу и поддерживая её ногой.

— На вот, покушай персики! — предлагает мне шофёр.

Хоть этим немного заправлюсь, а то уже брюхо начинает подавать свой голос. Сижу и жую персики. Шофёр молчит, потом немного вскинулся и говорит:

— Что же! Они ушли, а мы здесь сидим, давай хоть поцелуемся.

— Ты на себя в зеркало погляди! Похож ты на любимца женщин? С какой стати все встречные бабы будут с тобой целоваться? Володя этот хоть красавец.

Наступила на больную мозоль. Шофёр действительно мужик невидный, к тому же небритый, неухоженный. Даже если бы он был другим, начищенным, вымытым красавцем, я бы ему на другую мозоль наступила. Пробрать любого приставалу до печёнок — моё хобби.

Шофёр подумал-подумал и застыдился своей самоуверенности, сидит молча и тихо. Доела я свои персики. Парочка вылезла из леса с ободранными ежевикой ногами — и мы поехали назад. Марина глянула на часы: «Нужно ехать побыстрее, а то к поезду опоздаем».

Так я с этой прогулки и вернулась по-настоящему не закусивши, но спасибо и за персики. До Краснодара ночь можно и потерпеть, а завтра в 11 часов дня уже будем в Сарепте. Немного отощаю, хотя у меня к голоданию нет никаких навыков. Выросла и живу в крестьянской семье, где всегда были излишки и гостеприимство в ходу.

На больших остановках всегда встретишь таких горемык, которые стоят и что-то пытаются продать, чтобы доехать до своей станицы. Я подумала: у меня на продажу тянет только большой красивый календарь «В мире прекрасного» с репродукциями художников. Нет, уж лучше я побуду голодной, чем лишиться такой красоты.

Но на этом мои испытания не закончились, дальше сюжет пошёл прямо по Зощенко. Утром порылась в своём опустевшем кошельке, там наскреблось 30 копеек. Хорошо, 10 копеек — на стакан чая с сахаром, 20 копеек — на автобус от станции Сарепта. Смело заказываю себе стакан сладкого чая. Теперь при такой заправке можно добраться до Сарепты. Выпила, стакан поставила на край столика и рядом положила 10 копеек и сижу довольная.

— Девушка, нужно не 10 копеек, а 20.

— Это почему же?

— Вы выпили кофе, а не чай, — говорит проводник.

— Первый раз пью такое кофе. Если у вас кофе похоже на жидкий чай, то я здесь не при чём.

Сидящие рядом в купе девчата засмеялись: Ладно, мы за вас заплатим. Можете заказать ещё один стакан и вот вам ещё булочку!

Совсем хорошо. Так и доехала.

Потом, когда я рассказываю о своих поездках, то у меня, как у Ноздрёва, выходит, что я там в Грузии чуть ли не прошла огонь, воду и медные трубы, и даже в лесу побывала с грузинами. А дело тут куда проще. Народ этот мирный, ещё не потерявший свои корни, свои родовые связи, свою общинную мораль. И такой деревенщине, как я, опасаться там некого, и бояться некого, как в своей деревне. Здесь, в городе, поводов для страха куда больше.


Осень

Пришла одна моя знакомая Н. и жалуется, что сын относится к ней очень плохо, ругает её последними словами и даже бьёт. А вся причина в том, что он взял себе новую жену. Ей 27 лет и у неё есть ещё девочка пяти лет. Она нигде не работает, но ей хочется иметь какой-то постоянный угол, а чтобы его заработать, об этом у неё и мысли нет. Вот она и подбивает своего нового муженька, чтобы выжить мать из квартиры.

Для меня здесь и кроется самая настоящая фантастика, а не на Луне, не на Марсе. Вот сама мать, человек ещё здоровый, не старая, только недавно вышла на пенсию, а кто-то уже дожидается её смерти. Факт нередкий в нашей жизни. Раньше ждали чьей-то смерти в надежде получить богатое наследство, имение, фамильные драгоценности и т.п., а сейчас ждут, чтобы получить хрущобку, остатки денег, какую-нибудь дачку в 5-6 соток. Масштаб совсем другой, но для морали это значения не имеет. Главное и общее здесь проступает одно: дешевизна человеческой жизни.

И не только это удивляет, а вот ещё что: откуда среди простого рабочего люда в последнее время у некоторой молодёжи появилась склонность к лёгкой жизни, мотовству, богатству — из-за чего собственно и происходит большинство теперешних разладов и неурядиц. Ну, дворяне, купцы, буржуи разные — те привыкли жить в богатстве и роскоши и не могут от неё отвыкнуть. Но в рабочей среде при скромном достатке, пролетарском воспитании, — откуда бы явиться этому зверю алчности?

Хотя бы жена этого злополучного сыночка. Выросла в рабочей семье, ну и трудись себе, зарабатывай на нужное. Но нет, она нашла себе другую профессию: вешаться на мужиков и тянуть из них соки. Встретишь её где-нибудь на улице, подумаешь — дама из наших верхушек: нагримированная (Н. говорит, она по два часа сидит перед зеркалом), разодета, обвешена золотыми цепочками, колечками. А на самом деле у неё нет ни работы, ни дома, ни семьи. Вся её жизнь как у бабочки заключается в одном дне, в одном часе. Но бабочка хищная, всегда готовая воздвигнуть своё счастье на чужом несчастье.

И таких сейчас среди молодёжи появляется всё больше, как некое знамение времени. Варианты могут быть разные: одни не работают, другие работают, но основную прибыль ждут со стороны: от выгодных связей, махинаций, спекуляций и других закулисных делишек. Чтобы потом пустить пыль в глаза таким же дуракам, как они сами. Жалкая пародия на буржуазный идеал успеха! И главное здесь в том, что окружающие страдают от этой хищной мелкоты так же, как некогда страдали от разных крупных князей, баронов и буржуев.

Часто слышу: как хорошо, что у тебя нет детей! Что называется, дожились! Отрадного во взаимоотношениях между старшим и молодым поколением видишь мало. Аппетиты у нынешней молодёжи совсем не те, что были в 30–50-е годы, — где-то в пределах миллиона. Сперва квартира, потом дача, машина и т.д. Обставят квартиру простой мебелью, потом нужны тысячи, чтобы поменять её на гарнитуры. Были «Жигули», нужно «Волгу». На даче был простой домик, теперь нужно двухэтажный и с гаражом. И так далее до бесконечности.

Зарплата у большинства — не разгуляешься, а аппетиты, как где-нибудь в Америке или Канаде. И всё это через нервы, через кровь, через предательство и уже не как исключение, а сплошь и рядом уже как закономерность зарождающегося мещанского общества, привыкшего жить без Бога, с одной лишь коммунистической мыслью о растущем благосостоянии.

Пожирание ближнего — свидетельство крайнего падения нравов. Мало сейчас встретишь стариков, которые умирают в мирной спокойной обстановке в кругу семьи, окружённые хоть каким-то вниманием. Большинство же кончают свою жизнь задвинутыми за кулисы тихо, незаметно, как списанные, отслужившие свой срок вещи.

Жутковато наблюдать, как дочь со своими детьми-подростками травит свою старую бесполезную мать, и она часами в полузабытьи бродит по улице как бездомная собачка; как невестка после того, как вырос ребёнок, выбрасывает на улицу свою свекровь; как милые ненаглядные детки подкидывают друг другу под калитку свою старушку мать; как всякими законными и незаконными способами устраивают своих старых в дом престарелых, суют их на дачи — словом, стараются отделаться от них, как от ненужного хлама. Даже само слово «Дом престарелых» ассоциируется у публики с тюрьмой, с принудиловкой, имеющей мало общего с дореволюционной богадельней.

И всё это не по слухам, не по рассказам, а рядом с тобой. И не как пережиток капитализма, а как советское явление, которое с каждым годом матереет и приобретает все права и свойства обыденности, органической части нашей жизни.

Поимённо, в морду, как говорится, не перечислишь всех этих знакомых тебе деляг, прохиндеев, крохоборов, а уж статистически соответственно выходит целая отрасль человеческого падения и одичания. Какие раздирающие драмы и трагедии разыгрываются в современной мещанской семье! Сколько грязи насмотришься вокруг за свою жизнь! И как только Бог даёт терпения и силы переносить весь этот бедлам?!

Весной и летом, и в начале осени я больше времени провожу в огороде, на даче, ездим в поле на картошку — делаем запасы — компоты, салаты, консервируем огурцы, помидоры и другие овощи. Осенью, зимой и ранней весной начинается пустота. Одни книги скрашивают это время. И ещё стараюсь куда-нибудь уехать: или в деревню к родственникам или в Грузию или в Душанбе. Причём в Таджикистане у меня всё идёт по принципу: не имей сто рублей, а имей сто друзей. Из родственников у меня в Душанбе осталась одна тётя Рая с семьёй, а друзей и знакомых — море, особенно среди немцев-переселенцев. И в районе, и в городе. К одному зашёл, к другому — всё искренне рады тебе как близкому человеку. Что значит общинная колхозная психология! Совсем другой это народ — общительный, любопытный, открытый, широкий, совсем не то, что зажатые городские мещане. В Грузии тоже в деревне завелись у меня подружки. Одну из них — Манану я привезла сюда, и она окончила здесь медучилище.

Но бывают в межсезонье застойные отрезки времени, когда бежать некуда (вернее нет средств на поездки). И тогда я начинаю обобщать, анализировать, сравнивать всё виденное и услышанное. Эти периоды обычно заканчиваются у меня депрессией. Нечисто, удушливо, закрыто, слепо мы живём.



В НАЧАЛО

ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Вера Гончарова

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие новости  другие новости   
Дополнительные ссылки

ТЕМЫ:

  • Власть (0) > Показуха (0)
  • История (0) > Советский период (0)
  • Литературные страницы (0)
  • Нравственность (0)
  • Общество (0) > Культура (0)
  • Социализм (0) > Застой и ностальгия (0)
  • Социализм (0) > Менталитет (0)
  • ПУБЛИКАЦИИ:

  • 20.10.2020 - ОСОБОЕ МНЕНИЕ ЗАСЕКРЕЧЕНО
  • 18.10.2020 - ЗАПРЕТИТЬ ПЫТКИ И ЧАСТНЫЕ ВОЕННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ
  • 18.10.2020 - СТРАНА МОРДОРИЯ
  • 17.10.2020 - ИЗМЕНИТЬ ЭКОЛОГИЧЕСКУЮ ПОЛИТИКУ
  • 17.10.2020 - СВОБОДА И ВИРУС
  • 16.10.2020 - ЕЩЁ БОЛЬШЕ УКРЕПЛЯЮЩЕЕСЯ САМОДЕРЖАВИЕ…
  • 16.10.2020 - ЧТО ДЕЛАТЬ С ЭНЕРГЕТИКОЙ
  • 15.10.2020 - ПРЕСТУПЛЕНИЯ РЕЖИМА ПРОДОЛЖАЮТСЯ
  • 15.10.2020 - РОССИЙСКАЯ ТЕХНОЛОГИЯ ЗАЩИТЫ ОТ «ЦВЕТНОЙ РЕВОЛЮЦИИ»
  • 15.10.2020 - РОССИЙСКАЯ КОВИД-РЕАЛЬНОСТЬ
  • 14.10.2020 - ЧТО МЫ НАЗЫВАЕМ ВЛАСТЬЮ?
  • 14.10.2020 - ИНТЕРВЬЮ НАВАЛЬНЫХ У ДУДЯ
  • 13.10.2020 - ОКАЗАТЬ ПОДДЕРЖКУ СЕМЬЯМ С ДЕТЬМИ-ИНВАЛИДАМИ
  • 13.10.2020 - ОТ «ДИКТАТУРЫ ВОЖДЕЙ» К «ДИКТАТУРЕ РЕФЕРЕНТУРЫ»
  • 13.10.2020 - СУТЬ ПРОИСХОДЯЩЕГО В КИРГИЗИИ И КАРАБАХЕ
  • Copyright ©2001 Яблоко-Волгоград     E-mail: volgograd@yabloko.ru