Волгоградское региональное отделение Российской Объединённой Демократической Партии "ЯБЛОКО" 
 
Официальный сайт
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Назад на первую страницу Занести сайт в Избранное Послать письмо в Волгоградское Яблоко Подробный поиск по сайту 18+

Всем, кому интересна правда

ЯБЛОКО
nab
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
   
ВЕКОВАЯ МЕЧТА РОССИИ!
ПОРЯДОК ПОДСЧЁТА ГОЛОСОВ
ВОЛГОГРАДСКОЕ «ЯБЛОКО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВИДЕОМАТЕРИАЛ «КОПИЯ ПРОТОКОЛА» В ПОМОЩЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ ВЫБОРОВ
СУД ПО ИСКУ "ЯБЛОКА" О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ В ВОЛГОГРАДСКУЮ ГОРОДСКУЮ ДУМУ
ГРИГОРИЙ ЯВЛИНСКИЙ В ВОЛГОГРАДЕ
новое на сайте

[31.12.2010] - ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕАЛЬНО ИЗМЕНЯЕТ МИР

[20.12.2010] - «БРОНЗОВЕТЬ» В «ЕДИНОЙ РОССИИ» СОВЕРШЕННО НЕЧЕМУ И НЕКОМУ, ОНА МОЖЕТ ТОЛЬКО ЗАГНИВАТЬ И РАЗЛАГАТЬСЯ

[22.04.2010] - РОССИЯ - МИРОВОЙ ЛИДЕР В РАБОТОРГОВЛЕ

рассылка
Подпишитесь на рассылку наших новостей по e-mail:
наша поддержка

российская объединённая демократическая партия «ЯБЛОКО»

Персональный сайт Г.А. Явлинского


Природа дороже нефти

Help to save children!
Фракция «Зелёная Россия» партии «ЯБЛОКО»

Современный метод лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения

Александр Шишлов - политик года в области образования

Московское молодёжное "Яблоко"

За весну без выстрелов

Начало > Новости > Публикация
Новости

[01.08.2013]

ИЗВЕДИ ИЗ ТЕМНИЦЫ (14)

Мемуары волгоградской писательницы Веры Гончаровой
(дневники 1967 – 1993 гг.)


Глава 17.
1985-й год



Январь

Вознесенский в телепередаче «Диалоги» против обыкновения даже чем-то понравился. Он у нас что-то вроде юродивого: мелет-мелет вокруг да около, увлекаясь чисто формальной игрой слов, а потом вдруг и правда из него выскочит, как загнанный заяц. Если даже такое сумбурное оранжерейное существо тоскует по правде, то можно себе представить, до каких степеней дошла эта тоска, этот плач по невысказанному слову у простого человека! Это, можно сказать, основная трагедия нашей действительности — гнёт лжи, безмолвия и бесправия!


Март

Возле дома по тропинке один пьяница тащит другого еле живого, полузамёрзшего. Вообще пьянство нынче настолько распространённое и типичное явление, что даже мой малолетний племянник Алёша усёк это явление и всех дядек называет пьяницами. «Дядька-пьяница» — такое у него родовое название всех мужчин. И сам иногда таскает пустую бутылку и говорит: «Алёшка хочет пива выпить».

Устами младенца, как говорится, глаголет истина. Пьянство и демагогия — это, пожалуй, два генеральных направления в нашей жизни. То есть, с одной стороны, обдираловка, рост цен, бесхозяйственность и расточительность, и как следствие — многочисленные дыры в экономике, затыкаемые водкой, а с другой — океан лжи о самом благоустроенном и справедливом обществе.

Если учесть наши громадные территории и громадные сырьевые ресурсы, всю громаду производительных сил в эпоху НТР, то и ёжику станет понятно, что для такого фундамента наша жиденькая полупьяная мещанская действительность, продовольственная программа, все эти хронические нехватки-недостатки, блат, дефицит, чёрный рынок, весь этот балаган с народным представительством — самая неподходящая, непроходимая, глухая и кондовая азиатчина.

Можно даже с точки зрения формальной логики сообразить, что такой застой опасен для самой жизни, он сам в себе несёт взрывы, катастрофы, гибель и трагедии — все последствия тотального застоя. Если человек всё это сообразит, то какой смысл приобретает его дальнейшая жизнь на этом вулкане?! Жизнь автомата, раба и манкурта или цинизм и относительность всего сущего, развязность прожорливой крысы на тонущем корабле. Третье — это робинзонада, уход в себя, молчаливое презрение и сознательная отколотость. Все эти три позиции — стадии неблагополучия, гниения и разложения системы. А ведь должна же появиться и другая позиция в расчёте на правду, движение и Жизнь?

* * *

В кругу знакомых слышала такую историю: поехала мать в армию навестить своего сына, а он там оказался весь во вшах! Мать чистила его, чистила, мыла, мыла и говорит: «Пойду к командиру, это же не военное время, чтобы так запустить солдат»!

Сын стал её умолять: «Мама, не ходи! Прошу тебя, не ходи, не ходи»! Когда сын вернулся из армии, он объяснил: «Когда ты приезжала ко мне в часть, видела ты моего друга Юрку»?

— Видела! Такой симпатичный парнишка.

— Так вот, этот Юрка исчез.

— Как исчез, почему исчез?

— Потому что его мать написала жалобу министру обороны.


Осень

Заметила я и не однажды что французские, итальянские, английские, американские актёры находятся в хорошей спортивной форме, даже и в великолепной по сравнению с нашими. У наших же habitus обыкновенный, помятенький, полумещанский. Основная зарплата маленькая, как и во всей отрасли культуры, и всё время проходит в беготне по разным студиям, суете, сведении концов с концами. Собственно для физического и духовного совершенствования времени не остаётся. Вот и выходит разница мало приятная для сравнения.

У нас вообще мало в людях разносторонности, смелости, яркости, как говорится, игры свободных сил. А всё большей частью уже помятое, выжатое, приниженное, прошедшее через казённое сито, стеснённое вечной суетой, дефицитом и борьбой за существование.

Фигур, подобных Хейердалу, Кусто, Северину, Тазиеву, Дарреллу, Споку, Хемингуэю, Сартру, Азимову, Швейцеру и т.п. у нас днём с огнём не сыщешь. Как-то попался мне в руки сборник рассказов современных западных писателей. А впереди краткие биографии. Так меня чуть удар не хватил при этом чтении. За плечами этих писателей капитальное образование: философия, социология, психология, история и т.д.

А у нас какая философия, какая социология? У нас если за кулисами кто-то продирается по этой тёмной колее в одиночку, то для широкой публики такая информированность недоступна и даже запретна. С нас хватит и столетней давности прокисшего марксизма-ленинизма.

Частенько хочется плакать, когда начинаешь сравнивать разносторонность, раскованность и размах свободной личности с забитостью, невыраженностью и односторонностью несвободных людей. Всё-то у нас рассеянное, дроблённое, расчленённое, измельчённое для прохождения сквозь казённое сито, зауженное, как солдатская форма, без лишних деталей и лишнего материала; подсушенное, стеснённое, подогнанное под навязанную сверху общую уравниловку, что очень не соответствует широте, богатству и естеству самого человеческого материала.

Довелось мне не раз участвовать в спорах о причинах мелкотравчатости и серости нашей жизни. Я говорю: по-моему, причина наших бед в том, что у нас 50 % людей находятся не на своём месте. А мне отвечают: а, может, и все 70 %! Чиновничий аппарат небывало громоздкий, чуть ли над каждым работником по одному начальнику. Всего надстроечного непропорционально много, и всё это разбавленное, мелкое, трусливое, подхалимное, приспособленческое, что во всех областях и отраслях образуются у нас какие-то пробки и мелкие сети, сквозь которые большая рыба, большой талант не пробьётся.

Оно, конечно, и раньше в России всё что-нибудь талантливое и примечательное среди людей развивалось помимо этого казённого русла, где-то в стороне, в частных отношениях, но на почве удобренной. Сейчас и эта сторона сузилась до размеров малометражной кухни. При наших скромных достатках, суетливости и мышином образе жизни вся наша частная и семейная жизнь сведена до минимума, до какой-то чуть ли не лагерной нормы.

И этого частного свободного поля не стало, и прежняя бюрократическая сеть раскинулась широко и вольготно на все четыре стороны, что хорошо выражено в распространённом советском афоризме: без бумажки ты какашка, а с бумажкой — человек.

Все эти заорганизованные творческие союзы под присмотром КГБ едва выходят за пределы бюрократической системы. Об этом говорит отсутствие в них спроса на такие фигуры, как Солженицын, Бродский, Максимов, Довлатов и др., о которых мы знаем только понаслышке.

Так что если разобраться, то настоящей почвы для развития духовной культуры, для вольного слова, для демократического развития мысли, соответствующей уровню нынешних потребностей в познании объективной истины о нас самих и нашем обществе, у нас нет, и пока не предвидится. Нет свободно мыслящей интеллигенции, а есть только интеллигентные одиночки, которые завоёвывают себе пространство наперекор стихиям, рассудку вопреки. Отсюда все наши настоящие и будущие беды. На какой стадии развития или застоя мы находимся, куда движемся — всё это тёмная вода в облацех.

Человек у нас не цель, а средство для бредовых казённых планов. И как можно навязывать другим то, чего у нас самих нет? Ни коммунизма, ни даже путного социализма вокруг не просматривается! Зайдёшь ли в кафе, в магазин, в гастроном, в поликлинику — везде такая недостаточность, такая скудость и закулисная возня с блатными, что век бы туда не заглядывал!

Какой-то главный смысл в нашей жизни утерян, разумность и благоустройство возложены нынче не на саму жизнь, а на демагогию, на созданный в каком-то другом измерении виртуальный красивый мир. А в настоящем ни ум, ни талант, ни предприимчивость, ни стремление к лучшему, ни самый вкус и цвет жизни, божество, вдохновение, идеалы — всё это идёт мимо нас.

И даже в материальном отношении у нас давно уже произошли такие подпольные сдвиги, которые с трудом вяжутся с социализмом. За кулисами у нас идёт перераспределение отнюдь не в пользу труда и размеров личного вклада, исподволь формируется класс мелкой буржуазии.

Есть у нас одна знакомая молодая пара. У них двое детей и зарплаты чуть по более ста рублей. Но папаша у них судья. Он уже купил им двухкомнатную квартиру, мебель, машину, телевизор и продолжает дальше работать в том же направлении.

В нашем посёлке наверху заводская аристократия выстроила себе в ряд за казённый счёт большие коттеджи со всеми удобствами. А внизу рабочий люд лепит себе домишки по кирпичику, по брёвнышку за свои денежки без всяких удобств, с одним только центральным отоплением — и этому рады. Годами, что называется, тянутся в нитку, недоедают, недопивают, чтобы купить стройматериал. А от немцев-переселенцев в Таджикистане я слышала, что те их знакомые, что уехали в ФРГ, не занимаются такими первобытными делами. У них всё это дело поставлено на кооперативные рельсы: плати частями деньги за кредит — и получай готовый современный коттедж. В этом я вижу больше социализма, чем в нашем средневековье!

И вообще, куда ни сунься — всюду взятки: в мединститут поступить — взятка, чтобы получить квартиру по очереди, тоже нужно подмазать и т.д. Всюду тайно процветает система перераспределения, по которой выигрывают воры, взяточники, несуны, хапуги и прочая блатная братва!

В искренности Горбачёва построить «социализм с человеческим лицом» сомневаться не приходится. Но только есть ли у него железная воля и хватка разворошить весь этот гадюшник? Одно только ясно: если он возьмётся за нужные преобразования без привлечения свежих сил из самого затюканного и обманутого народа, то вся его вольная партийная братва наломает ему за кулисами побольше дров, а потом свалит всё это на него же! За 70 лет это стал самый излюбленный приём наших ленинцев. При Сталине, при Хрущёве, при Брежневе их будто на свете и не было. В своём эгоизме, байском консерватизме и неспособности ко всяким разумным преобразованиям они никогда не пойдут дальше идеи ветхозаветного козла отпущения. С самого своего начала появления на исторической сцене это антиподы христианской морали с её действительно революционным учением о личной ответственности и личном самосовершенствовании. А от кого Бог отказывается, того он лишает разума.

Сам по себе социализм — идея трезвая, светлая, разумная, а, главное, — экологичная: перейди на неё человечество — и цвела бы наша планета, и люди на ней. Но социализм без свободного человека — это то, что мы имеем сейчас. И хуже всего то, что этот нравственный шабаш, исходящий от власть имущих, благодаря запрету на свободное слово и всеобщему промыванию мозгов, проникает в самые народные толщи, прорастает там неверием, фатализмом, духовной вялостью и немощью.

Что там ни думай, что ни сравнивай, ни наблюдай, какие ни делай выводы, все вместе и каждый порознь, а труд настоящего профессионала-интеллигента (по западному, интеллектуала) — это луч прожектора. Стоит только прочесть что-либо из подпольного, запрещённого у нас, как за день поймёшь больше, чем на поверхности за десять лет.

Вся наша массовидная, безличная философия без ярко выраженных мыслителей, социология, слепленная из незнаемых публикой социологов, поточная литература из десяти тысяч писателей — всё это не дотягивает до настоящего духовного и культурного расцвета, до бури и натиска на старое, отжившее. С таким жидким наследством хорошо сидеть на болоте, но чтобы идти вперёд, для этого везде и всегда нужны вожди, путеводители, пророки. Как только с общественного горизонта исчезает свободная личность — маленькая, средняя и тем более большая, так и знай, что это общество движется к застою. И всё это можно понять, даже не держа в руках ни одного экономического справочника, а только по состоянию народного духа.



Глава 18.
1986-й год


Январь

Пришла Валя Дмитриенко. Расстроенная, возбуждённая и говорит: «Нет ли у тебя такого человека среди знакомых, который бы за углом проучил эту стерву из психдиспансера? Она как автомат по первому же звонку моих соседей, забулдыг и пьяниц, подгоняет мне эту проклятую «Спецмедпомощь». Хотя бы раз в жизни разобрались, кто прав и кто виноват, а то как начали уже столько лет назад таскать меня по наглому навету, так и продолжают. Кто эту машину остановит»?

После того, как Валя побывает в психушке, она начинает буквально пылать идеей мести тем, кто отнимает у неё свободу, здоровье и радость жизни, ввергает её в безысходное бесправие и нищету. И нельзя сказать, что её желание мести противоестественное и ненормальное. При одном воспоминании об этом вертепе насилия и разврата у любого порядочного человека если не руки чешутся, то душа чувствует себя осквернённой и заплёванной. Этот циник Кон, превративший диспансер в гарем, конторский наполеончик и развратник, который сам себе развязывает руки, пользуясь общим загниванием империи. Эти — сказала бы одно нехорошее слово — зависимые казённые сучки медсёстры и врачихи — всё это закулисное душное гнездо вызывает какие-то дурные исторические ассоциации времён крепостничества, напоминают имение с нехорошим барином-самодуром, развращённой дворней и остальной затюканной деревенской массой, но только с применением новейшей химии вместо розог и зуботычин.

Со стороны Вали, если эта маниакальная идея мести есть болезнь, то это болезнь больного общества. Сперва нужно лечить больное общество, а потом уже клепаться к отдельным людям и валить на них всю грязь застоя. И главное, что у Вали нет ни с одной стороны какой-нибудь надёжной защиты и опоры, чтобы удерживаться от этой стихии и демонизма нашей жизни.

Семейка у неё тоже в своём роде продукт системы. Мамаша на пенсии, Но ещё работает. Все излишки она делит между своими остальными пятью дочерьми. Покупает им на память золотые кулончики, цепочки, хрустальные вазочки, рюмочки и прочее, что престижно у нынешних мещан. Валентине и её неблагополучному брату в этом дележе места нет.

Брат у неё по молодости и глупости влип в какую-то драку, просидел два года в тюрьме и теперь его мамаша вместе в младшей дочерью и зятем не пускают его в квартиру, хотя он в ней вырос и жил до этого несчастного случая. Теперь ему заказан путь в это по мещански респектабельное семейство, и он бедует в какой-то халупе вместе с другим бомжом. Хоть бомжи нынче не утратили каких-то человеческих чувств и остатков коммуникабельности.

Ну а Валентина в этом благополучном семействе вообще числится как отработанный материал. Раз сидит в инвалидах, не повышает своё материальное благосостояние — стало быть, и нечего с ней церемониться. За 20 лет знакомства с Валей я никогда не видела, чтобы её сестрички принесли ей банку варенья или фруктов с дачи, овощей, как это водится среди нормальных родственников. Ведь у этих матрон есть мужья, дачи и всего по одному ребёнку.

Господствующая гулаговская мораль о награде якобы по труду крепко засела в этой советской семейке. Однако же мало кто не знает, что по этому раскладу — якобы по труду — масса приписок (кто сумел — два съел), а самый высокооплачиваемый авангард трудового фронта — власть имущие. У них работа самая тяжёлая и самая квалифицированная: как бы побыстрее вывести огромную страну с богатыми ресурсами в число стран с низким уровнем жизни!. До этого ум трезвый, обыкновенный ещё не додумается, тут нужно ещё мозгами или какими задними частями тела крепко поработать!

Вообще судьба этих выброшенных из общего конвейера инвалидов — тема отдельная. Вот одна моя знакомая пара: Нина и Саша. Нина проутюжила на вредном производстве, которое в целях экономии государственных средств, считается не очень вредным. До полного стажа не дотянула три года: астма, одно лёгкое удалено. Стандартная маленькая пенсия 50 рублей, и выживай себе как хочешь. Теперь она мечется в поисках приработка. Купила себе вязальную машинку, чтобы вязать шерстяные вещи на заказ. Но особенно увлекаться и стучать ей нельзя — давление.

А тут и муж подвалился: сахарный диабет, незаживающие язвы. Сколько уже изобрели хороших лекарств для лечения этих язв, но наше передовое здравоохранение пока не берёт их на вооружение — они дорогие. Импортных средств на всех не хватает, нужен блат, вот и осталась бедным одна хирургия: оттяпали мужу одну ногу чуть ли не до колена, дали ту же стандартную инвалидную пенсию — и гуляй Вася!

Время от времени наши человеколюбивые власти издают указы, чтобы этих отверженных брали на работу. Но никто их и не думает брать, да они и сами не стремятся. Работу настоящую они уже выполнять не могут, а за побочную плата нищенская и с отъёмом пенсии. Так что менять порося на карася охотников мало. Так и кантуются бедолаги между небом и землёй.

По профзаболеванию, где предусмотрена более приличная компенсация, в целях же экономии госсредств идут немногие, основная масса списывается по общему заболеванию. Если у нас спишут на инвалидность, то большей частью назад возврата нет. Инвалидность тянет за собой нищету, а нищета надёжно укрепляет инвалидность — из этого порочного круга вырываются немногие. На моих глазах таким манером исчезло уже несколько человек. Но об этом у нас не принято говорить публично и тем более писать. Чёрствость и несгибаемость системы в этом вопросе прямо сталинской закалки!

К хорошему спецу и квалифицированному лечению нищему путь заказан, а от закрепощённости к участковому врачу толку как от козла молока. Вот и спасаются, кто как может. Словом, осанну нашему бесплатному здравоохранению может петь тот, кто всерьёз с ним не сталкивался. И здесь, как и везде в нашей жизни, нужен блат, связи, деньги, дающие возможность маневра от слишком жёсткой и нищенской уравниловки. А если ещё к этому несовершенному механизму цепляются как в советской психиатрии — репрессии, зло, месть, сведение казённых и всяких личных счётов, то весь этот сатанинский клубок уже тянет на десятый круг Дантова ада!

Вот пишу я об этом и думаю, зачем я в нашей глуши трогаю эту тему и вообще кому это нужно? Ну не принято в нашем фальшиво бодряческом обществе распространяться на такие темы. Здравоохранение у нас apriori самое передовое и бесплатное, какого нет во всём мире, нищие и обойдённые у нас заведомо не водятся. Выходит, что вся эта подпольная филиппика — только плод больной совести. А больная совесть имела у нас голос только во времена Достоевского и Толстого. А сейчас это явный признак неблагополучия, близкого к душевному заболеванию.

А ведь и когда-то Софья Андреевна, которую нынче выдают чуть ли не за музу Толстого, в боязни за материальное благополучие своего семейства вызывала ко Льву Николаевичу психиатра, но этот иезуитский номер у неё не прошёл. А нынче бы он прошёл на ура. Не удери Солженицын в Америку, быть бы ему сейчас с клеймом психа. В этом всё отличие морали старой христианской от морали нынешней языческой содомской.

Природа надёжно хранит своё высшее творение — мозг — в крепкой черепной коробке. Будучи в первый и последний раз в психушке, я заметила, что настоящих сумасшедших, свихнувшихся, сошедших, как говорится, с катушек мало — раз, два и обчёлся. И никому до них в этой юдоли страданий нет дела. Они ходят по палатам как приведения, уже как бы существа нездешние, не от мира сего. Ни окружающие, ни казённые лекари ими не интересуются. Первые по причине трудности установления с ними контакта, а вторые — по причине дремучего невежества в области своих сугубо профессиональных знаний.

Основная же часть всех этих официально сумасшедших — это носители своих личных знаний о жизни, своей правды о враждебности и неустройстве окружающей их жизни. Униженные, бесправные, попавшие сюда по принципу: попался, который кусался или кому-то мешался! Веди себя тихо и незаметно, как и положено рабу, а иначе — достукаешься!

Верхнему сословию до этих низов нет никакого дела, у них своя жизнь, свои интересы, своя правда. В этой расколотости и несовместимости двух правд — шизофрения и двойственность самого общества, где нет твёрдых законов и равенства перед ними всех граждан, каковые водятся в других цивилизованных обществах. Все кодексы — уголовные и гражданские — пишутся у нас только для низов. У верхов своя партийная сословная мораль, очень далёкая от чеканной сталинской формулы.

Эта глубинная расколотость неблагополучного, дурно устроенного общества трещинами проходит по судьбам людей. Это болезнь больного общества, где одни страдают в темноте, не имея возможности быть услышанными, а другие врут, врут безмерно, беззастенчиво и нахально о самом де передовом, самом совершенном когда-либо бывшем под солнцем обществе, и никакой другой правды им не нужно, и никакая другая правда им не выгодна.

Что такая ярко выраженная, почти средневековая расколотость и противоположность низов и верхов, кое как прикрываемая старыми революционными лозунгами, — есть опасная трещина для самого здания общества — об этом у нас печалятся и говорят только изгнанники и насильственные отщепенцы типа Солженицына и Сахарова.

Ещё когда я мало что знала о нашей психиатрии и об истинной анатомии нашего общества, меня тоже некоторое время мучило желание покурочить Кона. Потом я поняла, что мстить злому животному бесполезно. Уж очень много их ныне развелось в нашем языческом обществе. При благоприятном стечении обстоятельства их можно только скопом согнать со сцены, чтобы они как библейские свиньи сами кинулись в пропасть.

Но только у нас за годы самовластья каждый сверчок слишком хорошо знает свой шесток. У нас, к примеру, соседи-бухгалтеришки при заводе со своим 7-классным образованием благодаря близости к бумажному производству оформили себе пенсию по высшей категории, и никогда они не имеют привычки стоять в очереди. Если начинается раздача по талонам каких-то дефицитных продуктов — сахара, муки, масла и т.п. — соседка подходит к очереди, пробивает её как танк и первой становится у прилавка. И ни одна душа при этом не возмущается и не хватает её за руки, что железно сделали бы с любым простым очередником. Право сильного в толпе у нас уважают. Гулаговская распределительная пайковая мораль за 70 лет крепко вбита в головы рабов.

Когда рабы начинают между собой считаться пенсиями, у кого какой стаж и кто сколько выработал — не дай Бог на этом фоне прибавить инвалидам более пяти рублей, чтобы они не пропадали в своей коммунистической нищете, а могли жить по-человечески — мигом в толпе закипит ропот и возмущение, такой ход никак не стыкуется с гулаговской уравнительной моралью для низов.

В деревнях почти у всех за исключением верхушек нищенская пенсия. Считается, что у крестьянина есть подсобное хозяйство, какой-никакой кусок земли — он выживет. А то, что деревни обезлюдели и в них остаются одни старики, которые уже не в состоянии тащить на себе хозяйство — всё это прогрессивной части населения в лице наших властвующих коммунистов и в голову не приходит. Когда мы едем в деревню к своим родственникам-пенсионерам, то всегда везём с собой продукты и делаем это как можно регулярнее. Полмешка картошки, белый хлеб, булки — и то старикам помощь.

Думаю я, размышляю по случаю этой перестройки и пока не вижу в нашем обществе паханов и зеков никаких серьёзных нравственных и духовных ресурсов для перехода к какому-то другому цивилизованному образцу жизни, близкой к христианской морали. По сухой математической логике ничего хорошего нам впереди не светит, а там, может быть, на сцену выйдет какая другая неизвестная третья сила. Поживём — увидим.


20 февраля – 10 марта

Мороз и пыль. Проклятый фарингит, выражаясь вульгарно, сковал мне всё рыло, даже губы красные, потрескавшиеся. Про лечение хотя бы куцее и временное в виде хотя бы ингаляции в поликлинике даже и думать нечего. Один совет слышу от эскулапов: нужно менять климат. Выходит, что до посещения этого придурка, который искусно выжег мне горло, климат здешний мне подходил, а после его «лечения» уже нет.

Нужно хотя бы на время куда-то уехать, иначе задохнусь. Хочется пожить где-то среди родимых гор. Там в это время идут тёплые дожди, растёт трава, а в перерывах — солнце и радуга промытых нежнейших изысканных красок. Чтобы встал утром и как в детстве — огромное сияющее солнце, какого здесь никогда не бывает, и неповторимое роскошное зарево красок на востоке. А по вечерам на закате и того роскошнее: за бесконечными грядами гор на горизонте зажигается целая сказочная Шахеразада — волшебный золотой город, обитель огненных ангелов. От этих гор, от этой роскоши света и цвета у меня и появились эти завихрения в мозгах. Все люди как люди, ищут где глубже да лучше, где побольше хлеба с маслом, а я ищу чего-то высокого как горы, небывалого, вечного. Осталось мне только податься к тибетским монахам. Но поеду в Цхалтубу, там вода, там лечение.

Проехала на автобусе всю Грузию. Хотя в это время в природе происходит ещё мало чего примечательного, всё вокруг ещё голо, обнажено, по зимнему однообразно, но всё-таки тащиться хоть куда-нибудь всегда полезнее, чем торчать дома в каком-то тупике. Много чего полезного узнала в дороге, всего не перескажешь, скажу только о самом поверхностном, без чего, однако, и главного не бывает.

На аэровокзале в Тбилиси стоял пещерный первобытный холод. За ночь я со своим ревматическим сердцем так промёрзла, что встала со скамейки в четыре часа и думаю: Ну, брат, доездилась, конец приходит старику! Ну, хоть бы куда в сторону отползти, а то дойдёшь среди суеты и шума — конец, недостойный философа! Надо пойти в буфет и выпить хотя бы кофе. А в сердце сидит как бы холодный камень, и внутри у него что-то подозрительно трепыхается.

Сходила в туалет, умылась, поглядела в зеркало на свою отёкшую физиономию: плохи дела! Ну да чёрт с ним! Одной смерти не миновать, а двум смертям не бывать! Единственное кафе было закрыто на перерыв. Прошёл и перерыв, стала публика собираться возле стеклянных дверей, заглядывать внутрь. Но там всё глухо, пусто и безмолвно. Так ходя по воображаемому кругу вокруг кафе дотянула до рассвета, но кафе так и не открывается. Поеду по городу, может быть, там уже что-то открылось.

Незаметно проехала нужный мне новый автовокзал, но потом по указке одного жизнерадостного самоуверенного старичка вернулась на троллейбусе назад на автовокзал. Зашла в кафе, купила стакан кофе, булочку и люля-кебаб, надкусив, тут же выплюнула, остатки выкинула в корзину: несвежий и солёный, как пища грешников в аду (будут же они чем-то питаться в аду, иначе они не переживут мук и тем самым от них не избавятся).

Села в автобус на Кутаиси. Рядом оказался какой-то чёрный услужливый мужик, всю дорогу до Гори он объяснял мне всё виденное. Сказать правду, он не был навязчивым в нашем смысле, он скорее был слишком простодушным и непосредственным, что среди грузин не редкость и чем я страдаю как урождённая деревенщина. Под конец он даже стал с чувством жать мне руку и просил на обратном пути заехать к нему в Тбилиси и всучил мне свой адрес. Сам он ехал к родственникам в Гори.

Ну что, думаю, тебе в моей заспанной физиономии? И вообще, какая охота на пятом десятке лет встревать в какие-то интрижки, дела, что ли, у меня другого нет? Однако же по нежеланию обидеть обещала заехать на обратном пути. Хотя мой обратный путь пойдёт совсем в противоположную сторону через Краснодар. Пусть ждёт ветра в поле.

Погода стояла прекрасная: солнце и ясное весеннее небо, всё вокруг видно как с крыши собственного дома. Многогорбый Эльбрус так и красуется и блещет своей сахарной белизной. А я в прошлом году в Минводах даже в апреле за 17 дней так и не увидела Эльбруса. Всё стояла какая-то пыль и муть.

Проезжая мимо Мцхеты, думаю: когда же я осуществлю свою мечту и побываю в этом заповедном городе? Далее по дороге в стороне возник Самтависский собор. Он производит совершенно незабываемое впечатление. Абсолютное слияние с природой. Стоит на холме и сам под цвет камня, как бы выросший из этой же земли и камня, но только как её наивысшее выражение и стремление вверх, к небу. Впечатление необычайной одушевлённости, прямо какая-то песнь самого камня, воплощённая душа самой матушки-земли, желающей общения с Богом. Вот она где, архитектура ноосферы, а не в наших одномерных бездарных коробках.

В Сурами стоит тёплый туман и сырость. Из-под прошлогодней листвы всюду гроздьями цветут примулы всех оттенков сиреневого цвета, от самого светлого до самого тёмного.

Живучесть здешней цивилизации просто поразительна: дома, расположенные над дикими горными речонками, которые весной могут взбеситься и разнести всё в пух и прах, обработанные участки земли, где только можно — на самых крутых склонах и среди камней, ни одного квадратика земли, ничто здесь не пропадает. И всё замечательно вписывается в окружающий ландшафт — вот что значит, когда человек работает сам на себя! Как только он начинает трудиться на благо ненасытного и бездонного Левиафана-государства, тут у него всё начинает валиться вкривь и вкось, тут начинаются перерасходы и воды, и земли, и лесов, тут всё запутано и перепутано, как на хорошей свалке, расточительно, как на барском дворе. Если бы человека сделать хозяином на земле, на которой он сам работает, то земля наша приобрела бы совершенно неузнаваемый богатый и ухоженный вид — человеческие возможности в этом деле абсолютно неисчерпаемы.

В Цхалтубе идёт затяжной весенний дождь, вся котловина центральной части города вместе с ванными зданиями наполнена необыкновенной свежестью, которая сразу делает твоё дыхание лёгким и свободным. Сразу начинаешь вспоминать о разных эфирах и зефирах — и куда девается мой индустриально-трущобный фарингит!

Оставила я свой чемодан у Лили, которая теперь не сдаёт комнату, её занимают уже подросшие дочки-красавицы: Нана и Нателла. В поисках квартиры пошла по улице Фрунзе к своей знакомой старухе — Евдокии Петровне. На сей раз она не показалась мне такой патриархальной и добродушной, как раньше. Сидит она за столом вместе со своим стариком, оба узкоглазые, осторожные, подозрительные, как два хомячка. Обокрал их что ли кто-то из отдыхающих?

— Только не скажи, что ты у меня когда-то жила?

— Зачем говорить? Жила рядом с вами полдня.

— А? Припоминаю, у Быховцевых.

— Да! Я тогда ещё к вам прибегала, чтобы рассказать о вашем соседе.

— Вспомнила, вспомнила. Как же! Но у меня сейчас комната занята, а ты вот иди к моей знакомой.

А дело в прошлом было такое. Моя Лиля работала в одном санатории вместе с Маргаритой — женой Быховцева. Лиля — медсестрой, а Маргарита — врачом. При желании я могла бы достать путёвку в этот привилегированный санаторий, но лезть в калачный ряд с моим языком и замашками анархиста — только себе вредить. И к тому же я терпеть не могу всяких режимов и лечебных предписаний.

Маргарита с мужем часто приходила в гости к Лиле и Лиля заодно в кампанию приглашала и меня. Так что я была достаточно знакома с этим Жорой по прозвищу Долгоносик. Когда в Цхалтубо по желанию мещанствующей советской элиты началась гоньба на «дикарей» и образовался затор с курсовками — нужно было ждать очереди десять дней, что обошлось бы мне в копеечку. Я написала Лиле, чтобы она попросила этого бездельника и фланера заранее достать мне в бюро курсовку. Он согласился и даже написал мне, что у них есть одна свободная комната, где отдыхает ещё одна женщина из Ленинграда.

И вот я еду в поезде, со мной в купе ещё две молодые бабёнки, они уже успели снюхаться с какими-то мужиками и объединились в пары. Я им говорю:

— Ну вот, вы едете по путёвкам и ещё кампанией, а меня нигде никто не ждёт, позабыт, позаброшен с молодых ранних лет…

Подъезжаем к Цхалтубе. Смотрю, на перроне стоит Жора, разодет во всё белое, курортное и на голове пижонская жокейка, которая придаёт его пожилой физиономии легкомысленный вид. Схватил мой чемодан, пришли домой. Смотрю, Жора что-то расщедрился, заставил стол разными кушаньями. Мне же с дороги есть совсем не хочется. Немного поклевала, и в довершении Жора открыл большую коробку с наборным шоколадом.

Знаю по опыту, что они здесь живут за счёт отдыхающих на широкую ногу. Врачишки со всех прибывающих ежедневно дерут взятки, берут не за своё искусство, которое здесь при целебном радоне никому не нужно, а берут за талоны в хорошие тёплые источники. Особенно ценятся талоны в ванное здание № 1, которое стоит на самом главном источнике. Потом № 6 или тот источник, где когда-то купался Берия и т.д. Деньга к ним идёт немереная и несчитанная, и ещё принимая во внимание южное гостеприимство, ничего не вижу в этой щедрости подозрительного. Но всё-таки для гарантии спросила Жору, где же та женщина из Ленинграда?

— Она немного задерживается.

Встала из-за стола, сходила в душ и завалилась в постель как убитая. Потом слышу как бы сквозь сон, что кто-то трогает одеяло. Открываю глаза: ба! Да это Жора стоит передо мной в одних трусах.

— Ах ты скотина комолая! — изо всех сил швырнула его на пол, схватила плащ с вешалки и выбежала наружу. А у них здесь в этом квартале, населённом главным образом пришлыми, — маленькие дворики, огороженные невысокими заборчиками, и всё соседям друг у друга видно, весь быт по-южному открыт и сообщителен. Вижу, как соседи выставляют свои любопытные носы, а мне только это и нужно.

— Смотрите, люди добрые, что этот старый дурак себе вообразил. Думает, что я специально к нему приехала. Хай к нему такая же ведьма приедет, как он сам. Падла несчастная, мышиный жеребчик! — И пошла, и пошла!

Соседи стали активнее выходить в свои дворики, расставлять свои любопытные уши. А меня просто начинает распирать красноречие перед такой благодарной публикой. Стоит меня только задеть, потом никакой силой уже не остановить.

Жора выбегает в бешенстве:

— Замолчи! Уходи отсюда!

— Ха, как бы не так! Я только начала, пока не кончу, никуда не уйду.

— Я так сделаю, что тебе дадут 24 часа, и ты выметешься из Цхалтубы и больше никогда здесь не появишься.

— А я пойду в санаторий к Маргарите и расскажу ей, чем ты тут на досуге занимаешься. Она тебя выметет почище (знаю, что этот дом Маргариты).

Как бешеный побежал Жора в дом, вытащил мой чемодан: На, и убирайся отсюда!

— С этого нужно было и начинать. Козёл старый, жизнь прожил, а в людях не разбираешься. И не вздумай ещё с дури забрать курсовку, давай мне её в руки!

Отдал курсовку. Потом я пошла к Евдокии Петровне и всё ей рассказала.

— Это страшный человек! Он здесь давно числится в стукачах, работает в военном санатории. Ко мне в прошлом году от него прямо ночью прибежала женщина вся в истерике, пришлось вызывать «скорую».

— Не на ту нарвался, я его самого вогнала в депрессию. Теперь он ждёт, не пойду ли я жаловаться к Маргарите.

Во всех таких острых случаях любимый мной приём: апеллировать к публике. В молодости я таким манером отшивала от себя хулиганов и всяких непрошенных кавалеров. На танцплощадке сижу на скамейке как разочарованный Печорин и всем выдаю характеристики. Девчата смеются: Ну, скажи ещё, скажи!

Подходит какой-то фиксатый пижон в узких брючках по тогдашней моде, туфли на микропоре.

— Станцуем!

— У меня сейчас нет настроения, да и партнёр ты не подходящий.

— Это почему?

Начинаю громко вслух объяснять, почему не подходит мне этот стандартный стиляга. Его дружки начинают подходить ко мне ближе, окружают, теснят. Градус моих выступлений начинает катастрофически повышаться, привлекая к себе ещё больше любопытных. Круг смеющихся увеличивается, фиксатый с кампанией незаметно и с позором удаляются. Что и требовалось с самого начала.

Однажды таким же манером в кинотеатре перед билетной кассой, когда меня начала зажимать в углу одна молодая кампания, я из-за угла как можно громче начала возмущаться, выкрикивать свои проклятия. Окружающие услышали, дальше при моих филиппиках кто-то из публики распалился и стал кричать: Бей их, хулиганов! Мóлодцы вынуждены были быстро ретироваться.

Любимый мой приёмчик: взывать к публике. И голос у меня для этого подходящий, недаром же в школьные годы любила я громко декламировать Маяковского. Если бы я могла этот приём использовать при моём столкновении с психиатрами, то-то я бы хоть немного вогнала их в рамки и кого-то спасла, а так только в закулисье я при ядовитости моего языка сохраняю кое-какую автономию. Врачишки бегут от моих исповедей и стараются со мной не связываться. А кругом глушь, потёмки, общее безгласие — позиции явно неравные, А «ЧУДИЩЕ ОБЛО, ОГРОМНО, ОЗОРНО, СТОЗЕВНО И ЛАЙЯЙ».

В этот приезд я по совету Лепиховой сняла квартиру у Ирины Васильевны Цокало. Ирина Васильевна — старуха замечательная. Много пережившая, много претерпевшая. Приехала она сюда после войны по набору на строительство санаториев из своей захудалой деревни, где ей ничего не светило, кроме тяжёлого труда и наградных палочек — трудодней. Человек от земли с острым чувством добра и зла, тип из самой народной глубинки, который давно уже не имеет у нас своего голоса, ни своего представительства в нашей переродившейся мещанской урбанистической системе.

Мы с ней много толкуем на разные темы, и на всё у неё здравый ясный взгляд, в любую тему она ныряет без всякого труда, никакого тебе недопонимания и стариковской бестолковости. Правильным устройством своих мозгов она очень напоминает мне мою тётку Прасковью.

* * *

По своему обыкновению много ходила по Цхалтубе. Увы! Наш общий экономический застой чувствуется здесь острее, чем в каком-либо другом месте. Потому как раньше Цхалтуба находилась на курортном снабжении и напоминала полную чашу. Теперь от прежнего достатка мало что осталось. Нет того обилия товаров, когда их выставляли даже на улицу, исчезли дешёвые кафешки, которые торчали раньше чуть ли не на каждом шагу. Большая образцовая диетическая столовая на улице Фрунзе превратилась в заштатную хашную, возле которой толпятся одни мужики.

Сравнение нынешней застойной и унылой Цхалтубы с прежней процветающей и бурлящей напрашивалось само собой. Почему-то вспоминались прочитанные ранее страницы с описанием итальянского юга прошлого века, который жил одними преданиями и вздохами. Просто какое-то пособие по растущей немощи суперцентрализованной, сверхбюрократической империи.

В сохранившихся ещё духанчиках готовят по-грузински: обилие перца и зелени. У меня дня через два лицо приобрело розовый оттенок, на третий день стало красным вместе с носом, очень стала я походить на тамаду из известной картины Габашвили. Чистейший влажный воздух, радоновые ванны, перцово-травяная диета — и чувствую, как ко мне возвращается молодость, и никто не даёт мне моих лет. Эдакая тридцатилетняя молодуха в самом настоянном крепком соку. Чувствую, как грузины начинают зазывно мигать глазами. Является легкомысленное желание вдрузить на свою слишком серьёзную голову шляпу с пером и завить горе верёвочкой.

В одном магазине за прилавком заметила необыкновенного красавца: правильные черты лица, чёрные кудри до плеч и большие чёрные глаза, удлинённые, как у древних египтян — заглянешь в середину, а чтобы увидеть их до конца, нужно перевести взгляд в сторону, этакая безбрежность и необъятность, в которую можешь кануть вместе со всеми своими потрохами. И не нужно тащиться в музей в поисках какой-то мёртвой красоты.

Красивая природа, красивые люди — пожалеешь, что раньше не открыла эту страну, где можно отдохнуть от нашей мещанской серости и суеты.

Но, увы, увы! Мы начинаем что-то терять — это определённо! Во взглядах, в обращении очень чувствуется, как увеличилась враждебность грузин к русским, которых они подсознательно считают виновниками экономического спада и всяких бессистемных и глупых прижимок со стороны московской бюрократии.

При чём тут рядовые рабы? Разве их подхалимы не принимали участие в нынешнем застое? Против всякой логики и здравого смысла всплывает допотопный архетип «свои — чужие». Вспоминается такая же растущая враждебность в Таджикистане. Пробили брешь в Афган, и пошли скудость, нестроение, напряжённость, невиданная прежде наркота. И опять виноваты не зачинщики московские, а простой народ.

Случись что, начнутся вспышки самого дикого и непредсказуемого национализма, как в те времена, когда народ был сплошь безграмотным. Вот что значит отсутствие социального прогнозирования, отсутствие организованной демократической мысли, гонения на вольное слово. Замена развитых гуманитарных наук — философии, социологии, психологии и прочих — устаревшей дырявой идеологией, пустопорожней демагогией, из непомерной утробы которой выходит что-то вроде «Россия — родина слонов», обойдётся нам очень дорого. Везде нас уже ненавидят, как некогда англичан в Индии, хотя англичане грабили, а русские напротив тащили на своём горбу всю империю.

Теперь же всё смешалось и позабылось. И сами мы внутри себя уже погрязли в потёмках, во враждебности и мещанской подозрительности друг к другу, в одичании и обособленности, идущих от власть имущих. В результате выходит как у А. Церетели:

О фарисеи, фарисеи,
Прислужники слепые тьмы,
Как вы растлили ротозеев,
Как развратили их умы.

* * *

Опять ездила в Кутаиси на свидание с Пиросмани. Загадка: форма несовершенная, палитра небогатая, но общее впечатление и ещё при воспоминании других картин в музее Тбилиси — колоссальное! По-моему, вся магия гения не в изыске, не в деталях, а в обобщённости, в концентрации самого жизненного материала. А тут нужна огромная интуиция, чувство целого, которые бывают важнее мелочей, детально последовательной логики. Как у умной собаки. Она ничего ещё не знает о том или ином человеке, ни о его происхождении, ни о его биографии, но безошибочно определяет, добр он или зол. Наверное, гений от посредственности тем и отличается — мощью своей интуиции. Есть живописцы, не уступающие мастерством Рембрандту и тем более Пиросмани, но гениев, подобных этим, не так-то много.

Отдыхаю здесь душой и телом. Если исключить обычное для всех наших республик разложение верхов, то всё остальное наводит на мысль о здоровой нации: честность, открытость, презрительное отношение к воровству, к обману, к предательству, ко всем хитростям и неискренности в частных отношениях между людьми, чувство собственного достоинства и любовь к своей земле. В этом люди недалёкие видят проявление национализма: твёрдые семейные устои, любовь к детям, уважение к старикам, открытость, общительность и т.п. — много чего такого, что способствует успокоению души после нашего содома. Обвешивать, обмеривать, обсчитывать — нонсенс! Лучше сразу открыто взять с покупателей чуть побольше государственной цены.

В деревенской лавчонке, куда сходятся между собой знакомые, продавец говорит в открытую: беру за товар немного дороже, сами понимаете, могу ли я на зарплату продавца прокормить своих детишек? Покупатели только смеются и соглашаются с ним. Можно брать в долг, хотя бы ты был только отдыхающим, но только не вздумай скрыться, тогда тебе в этой стране делать нечего, как какому-нибудь рецидивисту иди террористу. Пьяниц самая малозаметная малость — это одно уже снимает камень с души и делает пребывание здесь спокойным и лёгким. Короче, разница во всём здешнем обиходе с нашим просто удивительная! А у нас ещё со времён Салтыкова-Щедрина людей открытых, доверчивых и честных принято было называть дураками и ротозеями, а в лучшем случае — лопухами.

Здесь я начинаю понимать, насколько я отстала и заскорузла в среде, где не в моде открытость, раскованность, красноречие, остроумие и вся глубинная человеческая начинка. В деревне, кончено, и у нас общение проще, полнее и открытее, но только круг общения скоро будет ограничиваться одними стариками и старухами.

Что-нибудь неосторожно ляпну из-за своей природной склонности к сатире и юмору, ну, думаю, сейчас начнётся какая-то бурная ответная реакция, а может и мордобитие, как это бывает в нашей среде со слабыми обратными связями и чувством ближнего. Но нет, мне совершенно по-рыцарски представляется возможность биться на совершенно равных условиях. Но тут я начинаю чуять, как моё оружие от неупотребления сильно заржавело, а у моего противника — отточенное и в полной боевой готовности.

Такая встряска для мозгов очень полезна. Начинают в мозгу со скрипом работать какие-то заржавленные колёсики и винтики. Наша городская публика в массе своей обидчива на всякое острое слово или спесива, а тут — полная демократия, свобода вольного стрелка. Здесь я как доморощенный этнограф начинаю соображать, что только из такой раскованной языковой среды и мог вырасти дерзкий и взрывной Маяковский. Не свяжи он себя веригами соцреализма, не наступай на горло собственной песне, из него бы вышел поэт всечеловеческого мирового масштаба.

Словом, пребывание в этих краях полезно во всех отношениях, и для здоровья и для ума. Но только начинают в мозгу вертеться какие-то заржавленные колёсики, только почувствуешь какую-то умственную и душевную встряску, только начинаешь расправлять свои крылышки, как уже финансы исчерпаны, и пора тащиться домой. Эта уравниловка нищеты, этот экономический жёсткий соцреализм для всех кроме бесплодных власть имущих и их прислужников, это пролетарское житиё от аванса до получки определённо сушит разливы некогда богатого русского духа, из которого выросла наша великая и несравненная русская культура. Дорого обойдётся нам эта закованность вольных потоков в каменные берега. Трудно нам будет перепрыгивать через эти пустоты.

* * *

Чудную бабу пустила мне в комнату Ирина Васильевна. Они ведь здесь только и живут квартирантами. Пустующая кровать для них — убыток.

Богатырского склада бабища. Что она здесь лечит — одному Богу известно. Скорее всего, приехала за одними шмотками и попутно принимает по одной ванне в день за рубль. Утором за завтраком она съедает большую тарелку кулеша из пшена и сала, кусок колбасы и ещё добавки в основном из моих покупок. Я вижу, что если и дальше мы будем питаться с ней вместе, то она будет процветать и набираться богатырских сил, а я буду ходить голодной и с большими дырами в бюджете. И потихоньку стала от неё отделяться, но она ещё до последнего дня выпрашивала у меня то соуса, то какую-нибудь рыбку.

Я не ем ни кулеша, ни сала, ни колбасы, а больше по-грузински: сыр, зелень, фрукты. А всё это сейчас здесь дорого. То есть содержать ещё кого-то другого на мои средства — роскошь, тем более человека такого практического склада, как моя напарница. Набрала моя богатырка уже два мешка барахла, а на пропитание оставила самые тюремные суммы. Знай одно, как Гаргантюа трескает кулеш, сало да колбасу и заедает моими закусками, а потом после такого чудовищного завтрака целый день марширует по магазинам, как строевой солдат.

Ещё дней пять такой совместной жизни — и я бы совсем скисла. От такой тяжёлой непривычной пищи у меня разболелся желудок, кислотность почти нулевая, сердце запрыгало, забарахлило, думала, не сяду на поезд. Труханула порядочно: поезд пропущу, а на очередной билет денег у меня нет, телеграмма и перевод придут не скоро — дело труба! Съела килограмма два мандаринов и бутылку соуса ткемали — сразу полегчало, и посадка на поезд прошла без всяких событий. А впредь наука: не дружи лиса с журавлём!


5 декабря

Я иногда думаю: почему я не сдалась и не сошла в могилу ещё лет 15 назад? Почему ползла, выцарапывалась, боролась, занималась самолечением и постигла такую хитрость, какая немыслима для казённого эскулапа? Сейчас я за два дня могу ликвидировать ревматическую атаку и потом долго ещё о ней не вспоминать, и другие ещё тонкости народной медицины пришлось постигнуть. Ну и плюс радон, который я сама себе прописала.

И вот вылезла из могилы, живу, занимаюсь домашним хозяйством, пашу, сажаю, поливаю, досматриваю стариков.

Во всей этой перипетии выживания была ещё одна сторона. Если копать по-существу, то меня загнала в тупик не природа (выросла я в деревне здоровой, крепкой — моё поколение ещё прошло через естественный отбор), а эта свора заугольной шпаны, которая обосновалась в нашей психиатрии.

И мне хотелось выжить в первую очередь назло всей этой фашиствующей сволочи. Хотя один поэт сказал, что жить надо не на зло врагам, а на радость друзьям. Я считаю, что для порядочного человека оба эти стимула хороши. Врагов не бывает только у серости и самодостаточной посредственности. Особенно в нашей не очень обустроенной жизни, где полно подводных камней и рифов для тех, кто ещё не разучился думать не только о себе. А поскольку враги есть, то их и не стоит упускать из виду и доставлять им как можно меньше удовольствия.

Выжить назло всем этим подонкам, затягивающим десятки, сотни, а может и тысячи нормальных порядочных людей в грязь, в глубину болезней и бездействия. Высветить всё это современное средневековье и задаться вопросом: сколько ещё можно воевать с собственным народом?! И сколько мы ещё продержимся среди такого расколотого духовного и нравственно разреженного пространства, где давно уже критерии добра и зла, ценность и самодостаточность отдельной человеческой жизни похерены так, как об этом говорится только в Апокалипсисе, когда о человеческом, божеском мечтаешь только во сне, а видишь вокруг себя невежественную языческую стихию.

Задача эта, конечно, нелёгкая при моём режиме физического выживания, но нужная хотя бы для очистки собственной совести. У меня хватило бы цепкости и трудолюбия, чтобы выполнить её на каком-то приемлемом уровне. Вера в добро и спасительность света мною всегда двигала и давала мне энергию и сообразительность в выживании, в преодолении многочисленных рифов.

А теперь, когда, кажется, началось какое-то движение в нашей застойной жизни, когда даже сверху намечается какое-то ускорение и перестройка, потуги на новое мышление, на желание иметь у нашей жизни человеческое лицо, когда можно, наконец, стащить с чердака свои тайные записи, за которые меня раньше просто бы отравили психиатры, обработать их, углубить — теперь-то я как раз и лишилась веры, что кому-то это нужно!

Нет веры. Потому что в России, как сказала Ахматова, нужно жить долго, чтобы дожить до какого-то движения и смысла, и совершенно несоизмеримо с краткостью отдельной человеческой жизни. По какой-то дикой, установившейся в советские времена логике нужно только четверть века молчать в тишине, скрывать плоды своей веры и несогласия с системой, тащащей нас в неизвестность, а потом ещё четверть века как лягушка в кувшине с молоком бороться с сопротивлением этому материалу, пытаться вылезти на свет божий. И кому понадобится эта полустолетняя правда, которая уже при своём появлении тонет в валах новых накопившихся общественных проблем и нерешённых вопросов?! Если она когда чудом и дойдёт до имеющих уши, то всё равно уже не будет иметь той остроты и действенности свежей реакции, как слово сказанное вслух и вовремя.

У нас всё путное и правдивое является на свет не раньше, чем через 40-50 лет, а за это время уже накапливается много другой грязи. В угоду каким-то невычлененным неопознанным тёмным силам в России давно уже действует какой-то архивный срок давности для всякой злободневной и насущной гражданской мысли.

Такая нечистая и несвободная хотя бы по сравнению с нашим 19-ым веком атмосфера, когда всякая настоящая и большая правда должна десятки лет пробиваться к своему слушателю, наложила свой роковой отпечаток на всю нашу расколотую и разодранную мысль и культуру. Не имели мы возможности вовремя просветлеть изнутри от встречи с Есениным, Платоновым, Ахматовой, Пильняком, Зощенко, Мандельштамом, Пастернаком, Солженицыным, Зиновьевым, Сахаровым и ещё десятком других запрещённых в своё время умных и светлых голов в самое плодотворное для ума и нравственного созревания время. Барахтались во тьме, в одиночестве, в каких-то искусственно организованных дебрях, где физика и всё физическое, сугубо материальное тяжёлой плитой довлело над нашим духом — и весь этот затор замедлил, растянул, удлинил время нашей умственной и гражданской зрелости. А жизнь человеческая коротка, и это-то запоздалое, растянутое во времени становление и зрелость нашего национального духа, наложило роковой отпечаток на всю нашу жизнь.

Естественный процесс самоорганизации интеллигенции и вообще становление нормального гражданского общества были грубо и по военному прерваны и поставлены под контроль охранительно-полицейских структур ещё с 30-ых годов. И плюс к этому загон в катакомбы православия. Как бы там не иронизировали коммунисты по поводу «опиума для народа», но Русь до 17-го года крепилась православием. Да и по старшему поколению, прошедшему церковно-приходские школы, видно, что у них устои куда твёрже, чем у чисто советского человека.

И теперь имеем, что имеем. Народ одичал, все друг друга боятся, и никто никому не доверяет. Цепкая бюрократическая казёнщина, которая в целях самосохранения пыталась собрать вместе овец и козлищ, породила в людях подозрительность, безверие и какую-то чисто растительную и пассивную философию бесконечного и безразмерного выживания. Так что безверие — это не только моя болезнь, это болезнь нашего времени и моего поколения.

Находясь в недрах зацентрализованного, забюрократизированного тоталитарного режима, ни один человек не обладал той степенью свободы, чтобы хоть раз в жизни сказать полную большую правду о себе и той жизни, которая его окружает, как, например, это делал Лев Толстой при царизме. А если кто-то где-то прорвался, то делается всё, чтобы вольная мысль не дошла до народа, а осталась где-то на задворках, не всем доступном самиздате и т.п.

Пусть я устала от этой пустоты и от бесконечного битья головой о бетонную стену, и мне тяжело и трудно, и чисто житейские обстоятельства не позволяют мне довести свои наблюдения до конца. Нужно заботиться о стариках, бегать по очередям, рыться в земле и т.п.

Но пусть за меня говорят и делают другие. Но пока этого очень мало. Опять я вижу какие-то эпизоды, отдельные потуги выплыть из темноты, но нет цельного мощного движения к правде, к свету. Нет той критической массы, того мощного напора, характерного для эпохи Просвещения, которое обычно предшествует крутому общественному повороту. У нас не только дефицит колбасы и ширпотреба, но и чудовищный дефицит свободной мысли!

Культура духовная создаётся веками, она подобна мощному подводному течению, некоему тёплому Гольфстриму, который двигает и согревает всю жизнь (речь конечно идёт о настоящей демократической культуре). А мы за 70 лет так сумели всё перебуровить, порастерять, рассеять, испакостить, что теперь ещё потребуются годы, чтобы войти в цивилизационное русло. А жизнь человеческая такая короткая и хрупкая!

Сперва началось с духовной обезлички: не высовывайся, не вылазь, за тебя есть кому думать. А кончилось всё тем, что мы так и не узнали, кто это за нас думал и устроил нам системный застой, из которого мы теперь должны выцарапываться сами.

Устроители из «руководящей и направляющей» молчат как нашкодившие коты, но ещё бóльшая часть из них притаилась возле жирного казённого пирога, заботят их лишь личные выгоды, а не судьба обманутого народа. И сам народ в такой атмосфере одичал, поизверился, поистратил в себе всё лучшее, добытое веками, расслабил свои мускулы, утратил элементарный инстинкт самосохранения, забыл о солидарности, о человеческом единении и нормальной национальной самоидентификации, превратился в рассеянное стадо.

В такой расслабленной атмосфере нет никакой разницы между добром и злом, между мыслью и безмыслием, между честью и бесчестием, между действием и вялым застоем. Можно конечно сказать себе: немного мы подзаблудились, идя за слепыми поводырями, пострадали, поизмялись, поистрепались душой и телом, но со временем одумаемся, выправимся — и всё вернётся в какую-то приемлемую цивилизационную колею. Потерпи ещё, маленький человечек из-за просчётов больших дураков. В русле такой рабской культуры терпения, выжидания и безмолвия настоящая справедливость и настоящая мораль отодвинуты на задний план.

А как примкнуть к такой культуре, для которой важно только сегодня, только сегодняшняя борьба со злом и застоем, когда уже нет ни веры, ни силы, ни мужества? Ожидание светлого будущего пожрало в нас все краски, всю энергию, красоту и движение настоящего дня, а будущее предстало перед нами тёмное, неизвестное, непредсказуемое, как будто жестокая плата за многолетний сон, за бездействие, за безмыслие, за слепоту и безгласие, за нежелание вовремя отличить добро от зла, за равнодушие, за безответственность, как угроза за крайнюю степень нашего гражданского падения и невежества!

Если бы в нас самих было больше веры, добра и неприятия всякой лжи и застоя, если бы мы сами так глубоко не зарылись в собственном дерьме, то те сумасшедшие и свихнутые на богатстве и власти и на их охране, не смогли бы пойти так далеко. За обожествлением роста благосостояния, за торжеством житейской физики забыли мы о простых, добытых нашими предками истинах и заповедях.

Если хочешь, чтобы мир вокруг тебя был устойчивым и предсказуемым, будь прежде всего сам устойчивым, твёрдым в своих праведных путях. А мы тащили, воровали, гондобили, соглашались со всякой пошлостью, поддакивали властям, давили, жрали друг друга. А теперь удивляемся, что кто-то сверху оказался ещё хуже нас!

Эта безличная, убогая, материалистическая, якобы самая передавая философия, заключающаяся в том, что я могу быть каким угодно, а только мир вокруг меня должен быть устойчивым и предсказуемым — это ни что иное как средневековье гуманитарной мысли — дошло теперь до своего логического конца и упёрлось в глухую стену.

Если мы этого не поймём и не займёмся собственным перевоспитанием и духовным обновлением, не пересмотрим и не перетряхнём весь наш духовный багаж, чтобы приспособить его к выходу из тупика, то всем нашим остальным усилиям, всем другим техническим изобретениям и авантюрам (к которым можно отнести бездумное расхищение природных ресурсов) будет грош цена. В конце концов, мы очутимся в ещё большей яме. Грустно становится на душе, когда подумаешь обо всём этом, и опять тяжёлая правда жизни гнёт к земле и парализует всякую волю.



В НАЧАЛО

ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Вера Гончарова

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие новости  другие новости   
Дополнительные ссылки

ТЕМЫ:

  • Власть (0) > Бюрократизация (0)
  • Власть (0) > Грабёж (0)
  • Власть (0) > Беспредел (0) > Противозаконные преследования (0)
  • Власть (0) > Коррупция (0)
  • Власть (0) > Манипуляции (0)
  • Власть (0) > Показуха (0)
  • Нравственность (0)
  • Социализм (0) > Менталитет (0)
  • ПУБЛИКАЦИИ:

  • 25.11.2020 - ТОРЖЕСТВО ПРАВОВОГО НИГИЛИЗМА
  • 24.11.2020 - БОЛЬШАЯ ДЕЛЕГАЦИЯ «ЯБЛОКА» В САНДАРМОХЕ
  • 23.11.2020 - ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ
  • 23.11.2020 - КЛЕЙМО РУСОФОБА
  • 23.11.2020 - ХАМСТВО В ЛИЦО
  • 22.11.2020 - РЕШЕНИЕ БЮРО ПАРТИИ «ЯБЛОКО»
  • 22.11.2020 - ЭКОАКТИВИЗМ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ
  • 22.11.2020 - НАСЛЕДИЕ ИГОРЯ АРТЕМЬЕВА
  • 21.11.2020 - ОБРАЩЕНИЕ ОМСКОГО «ЯБЛОКА» К ГУБЕРНАТОРУ
  • 21.11.2020 - ЗАГАДОЧНЫЙ РОСТ СМЕРТНОСТИ
  • 21.11.2020 - РОССИЙСКОЙ МЕДИЦИНЕ НУЖНА КИСЛОРОДНАЯ ПОДУШКА
  • 20.11.2020 - О НЕПРИКОСНОВЕННОСТИ ПРЕЗИДЕНТА
  • 20.11.2020 - ПРАВОСУДИЕ ИЛИ БЕЗНАКАЗАННОСТЬ?
  • 20.11.2020 - НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ К НЕМУ!
  • 19.11.2020 - СУДЬБА ОСТАНКОВ 17 ЧЕЛОВЕК, ВЫКОПАННЫХ В САНДАРМОХЕ
  • Copyright ©2001 Яблоко-Волгоград     E-mail: volgograd@yabloko.ru