Волгоградское региональное отделение Российской Объединённой Демократической Партии "ЯБЛОКО" 
 
Официальный сайт
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Назад на первую страницу Занести сайт в Избранное Послать письмо в Волгоградское Яблоко Подробный поиск по сайту 18+

Всем, кому интересна правда

ЯБЛОКО
nab
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
   
ВЕКОВАЯ МЕЧТА РОССИИ!
ПОРЯДОК ПОДСЧЁТА ГОЛОСОВ
ВОЛГОГРАДСКОЕ «ЯБЛОКО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВИДЕОМАТЕРИАЛ «КОПИЯ ПРОТОКОЛА» В ПОМОЩЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ ВЫБОРОВ
СУД ПО ИСКУ "ЯБЛОКА" О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ В ВОЛГОГРАДСКУЮ ГОРОДСКУЮ ДУМУ
ГРИГОРИЙ ЯВЛИНСКИЙ В ВОЛГОГРАДЕ
новое на сайте

[31.12.2010] - ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕАЛЬНО ИЗМЕНЯЕТ МИР

[20.12.2010] - «БРОНЗОВЕТЬ» В «ЕДИНОЙ РОССИИ» СОВЕРШЕННО НЕЧЕМУ И НЕКОМУ, ОНА МОЖЕТ ТОЛЬКО ЗАГНИВАТЬ И РАЗЛАГАТЬСЯ

[22.04.2010] - РОССИЯ - МИРОВОЙ ЛИДЕР В РАБОТОРГОВЛЕ

рассылка
Подпишитесь на рассылку наших новостей по e-mail:
наша поддержка

российская объединённая демократическая партия «ЯБЛОКО»

Персональный сайт Г.А. Явлинского


Природа дороже нефти

Help to save children!
Фракция «Зелёная Россия» партии «ЯБЛОКО»

Современный метод лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения

Александр Шишлов - политик года в области образования

Московское молодёжное "Яблоко"

За весну без выстрелов

Начало > Новости > Публикация
Новости

[17.08.2013]

ИЗВЕДИ ИЗ ТЕМНИЦЫ (16)

Мемуары волгоградской писательницы Веры Гончаровой
(дневники 1967 – 1993 гг.)





Глава 20.
1988-й год


Январь

Сейчас в прессе что-то много затараторили о тридцатых годах, об инквизиции времён культа личности, стараются объяснить все наши провалы каким-то неохватным феноменом Сталина, мистикой системы и прочим. Многие уже совсем не хотят помнить, как у нас ещё недавно был раздутый культ Брежнева со всеми его прелестями: ложью, низкопоклонством, угодничеством, молчанием, забитостью основной массы, преследованием за вольное слово, неограниченной властью ЦК и КГБ.

Я очень хорошо помню, как ещё 5-7 лет назад я боялась зажигать свет в 5-6 часов утра и писать свой дневник. Наш дом стоит на углу на перекрёстке прохожих и проезжих дорог — и я боялась, как бы кто не пригляделся в окно и не увидел, чем я занимаюсь. Если бы кто-то даже по глупости донёс Кону или Чистяковой, как я тут на бумаге пытаюсь затронуть все их грязные делишки, то они расправились бы со мной легко и бесследно и уже навсегда. 2-3 лошадиные дозы транквилизатора и мне при моём больном сердце — каюк.

Культ доносов, преследований и расправ последние 30 лет после XX съезда партии шёл у нас главным образом через психиатрию. Кто испытал это на собственной шкуре, тот понимает, что это ничем не лучше Гулага, и даже что-то более глубинное, циничное, знаменующее собой крайнюю развращённость и бесстыдство системы.

Не доросли мы ещё до настоящей сегодняшней гласности, и никак не научимся жить правдой сегодняшнего дня и разбираться и оценивать живые события и своё участие в них, а привыкли во всём безвольно сваливать с себя эту нужную работу и винить мертвецов.

Причём как-то искусно научились в русле новейшей мистики бесконтрольно для логики и здравого смысла выдавать этих мертвецов за монстров из фильмов ужаса. Имена этих монстров оживают в нашей истории, и сама история начинает как бы приближаться к нашему взору, но не ближе, чем на четверть века. Чтобы этак непременно в четверть века оставалось расстояние между ныне живущими и между прошлыми событиями, неразобранными, неосвещёнными, нетронутыми для критики.

Такое запоздание стало у нас нравственной (или безнравственной) нормой для нашей общественной жизни, литературы, СМИ и т.д. Монстры наши могут менять свои имена, называться Сталиными, Ежовыми, Бериями, Лысенковыми, Лепешинскими и т.д., но только не должны пересматривать роковую черту в 25-30 лет, то есть как раз нарушать тот отрезок времени, в котором действую наши очередные помпадуры, чтобы они успели уйти от света и ответственности и пожить на персональную пенсию.

То есть сущность того несовершенного устройства, в котором мы живём, сейчас как Протей расплывается и утекает от нашей оценки, из нашей системы взглядов на человека, на его историю. Такое запаздывание нашей мысли, нашей духовности говорит о том, что мы ничему не учимся, не извлекаем полезных уроков и живём в недемократическом закрытом обществе.

С какой страстью и с какой силой Достоевский и Лев Толстой твердили, что зло сидит внутри нас самих. Если мы не научимся его замечать и усмирять вовремя, то никакие материалистические теории, никакая физика, техника, экономика и т.д. не спасут нас от внутреннего разлада.

Если мы сами не поддерживали друг друга, сами доносили, предавали друг друга, сами трусливо отгораживались от других суетой и мелочами жизни, не замечая вокруг главного, то чего же мы ждём от этих собирательных раздутых до мифов отцов нации?

Эта теория монстров и козлов отпущения годится лишь для собственного оправдания, но не годится для выхода из застоя, для движения вперёд. И сейчас мы далеки от объективности, от всякой трезвой оценки нас самих и окружающей нас жизни. Надуманные -измы расслабляют наш мозг, сокрушают нас, оболванивают и губят нашу гражданскую активность и энергию.

Я не экономист, не политик, не учёный спец, в простоте и заземлённости своих взглядов на жизнь я всегда думала так: ну вот заходишь в кафе, а там всё казённо, однообразно, невкусно, и за кулисами всё построено на разворовывании и растащиловке. А если передать его коллективу с выбором же своего главы, то пойдёт в нём другая жизнь: открытая, без воровства, поскольку зарплата не будет рассчитана на разворовывание недостающего в семье продукта при нынешних-то 70-ти рублях зарплаты.

Или тот же магазин. Отдай его трудовому коллективу, а не орде чиновников из лестницы нижестоящих и вышестоящих, их всяких там управлений, отделов и министерств торговли — и пойдёт совсем другая жизнь и работа: заинтересованность, вежливость, профессионализм и прочее. Почему чиновничий государственный (а государство — это у нас и есть чиновники) расклад именуется у нас социализмом, хотя в нём нет ни грана социализма, если под социализмом понимать участие в управлении самих трудящихся?

Ну и так далее по всем отраслям нашей жизни. Особенно это важно в культуре, в просвещении, в средствах информации. Отнять у чиновничества, у бюрократии неограниченную власть и отдать её не первому встречному из своего окружения, а тем, кто работает, думает, создаёт. Почему такой трезвый и непосредственный социализм оказался для нас неприемлемым? Почему закостеневший аппарат партии и чиновничества оказался для нас единственным выбором, единственным якобы правильным -измом? И не затянет ли нас и дальше эта схоластическая игра в измы? Научимся ли мы самостоятельно и твёрдо ходить по земле и руководствоваться здравым смыслом, а не навязанным нам головными категориями и схемами?

Живя в рабочем посёлке, я всегда вижу, с каким трудом рабочие строили себе свои небольшие дома, а кто и просто домишки. Годами тащили по брёвнышку, по кирпичику, урезывая себя во всём. А поеду в Таджикистан, там оставшиеся немцы говорят, что все уехавшие после реабилитации немцы предпочитают бежать из ГДР в ФРГ и давно уже все живут там в коттеджах, приобретённых в рассрочку на много лет и без всякой экономии и вытягивания жил, как у нас.

Почему организованное строительство по плану и по стандартным технологиям называется капитализмом, а наш нищенский разброд по брёвнышку, по кирпичику и с туалетом во дворе — социализмом? Однако же высшее заводское начальство предпочло капиталистический путь: они живут в больших благоустроенных так называемых государственных коттеджах.

От непривычки мыслить раскованно и самостоятельно мы опустошились и ослабли до того, что даже нынешнюю простую говорильню считаем за великое благодеяние, а о масштабах настоящих дел, ведущих человека к подлинной свободе, даже и не подозреваем. Мы сейчас очень мало знаем о том, что нам делать каждому отдельному человеку, чтобы сохранить жизнь на земле, а чтобы умножить Добро, и мысль, и красоту — для этого все наши теории, валящие все наши проколы и неустройства на каких-то одиноких монстров и на систему, малопригодны. Это теории любопытные впотьмах, но нежизнеспособные и неконструктивные на свету и в деле.


Февраль

Посмотрела фильм «Джек Восьмёркин — американец». Очень смеялась. Контраст большой: с одной стороны Джек, набравшийся американской энергии и предприимчивости, а с другой — нищета и вековечная забитость деревни. Но, увы! Это не вся правда. Получив после революции землю, многие крестьяне самостоятельно создавали крепкие хозяйства. Моя мать часто вспоминает, что НЭП — было самое богатое и привольное время, изобилие сельских продуктов было несравнимо с нынешними очередями и скудостью. И всё это за какие-нибудь семь лет после германской и гражданской войн. Ясно, что много ещё было в крестьянстве энергии и сил.

В атмосфере свободы крестьянин воспрял и в идее колхоза (скорее кооператива) было здоровое ядро, особенно применительно к общинной психологии русского крестьянина. Но потом орда оторванной от земли бюрократии многое порушила, смяла, раздавила прежде времени, опять загнала в стойло (как эти потомки партийных активистов и чекистов и сейчас пытаются задушить и изгадить ростки демократии). И народ, как бесправные овцы кинулся в город, но и здесь жизнь стала протухать и застаиваться под гнётом однопартийной бессудной системы.

Вот тащусь я после этой весёлой комедии по нашей улице, подобно которой нет ни в одном городе Европы и Америки, разве только в каком колониальном государстве, где никому ничего не нужно. Всё залито, нигде не пройти, всюду какие-то наледи, торосы, буераки и текущий из-под прохудившейся трубы ручей. За неимением стока, за который мы уже боремся лет 20, вода ближе к весне и весной с улицы переливается во дворы. Сейчас пришло время этой рукотворной стихии. Все нижние дворы залиты, жители повылазили из своих нор как крысы, стоят все в резиновых сапогах и между собой о чём-то усиленно спорят.

Хотя вся эта катавасия идёт не на нашей стороне, а на противоположной, отделённой от нас большим пустырём, и я бы по советским меркам могла бы и не встревать: моя хата с краю, но я по своему обыкновению встряла и говорю: «За полгода мытарств, хождений, писаний, обращений, мы всё-таки добились от администрации, чтобы прокопали дренажную канаву на нашей стороне. И на вашу сторону приходил бульдозер, но никто из вас не вышел. Бульдозер простоял с полчаса и укатил. Я по горячим следам пыталась его вернуть, бегала по вашим дворам, кликала, но никто не вышел. А теперь, когда вас совсем залило, вы повылазили. Как припёрло к стенке, так и все пьяницы зашевелились».

Договорились впятером идти в исполком. Пришли в приёмную к 9-ти часам, сидим, ждём. У них там в кабинете идёт совещание. Прошёл уже час, а заседание продолжается. Сидим, наблюдаем. Вокруг не заметно ничего такого, что напоминало бы мозговой трест района. Заурядный, расхлябанный почти что «шатай-трест». Бестолочь, суета, почти что броуново движение. Секретарша в приёмной записывает все жалобы на какие-то разрозненные разбросанные листочки, хотя у неё, как минимум должна быть тетрадь для учёта всех жалоб.

По коридорам и кабинетам шастают какие-то разномастные разношёрстные девицы, разодетые в пух и прах. Виляют задами на высоченных каблуках, бестолково суетятся и о чём-то между собой переговаривают. Одежды на всех самого неделового и вызывающего покроя, что называется последний писк моды, прямо с подиума.

Если бы Остапу Бендеру удалось развернуться со своей конторой «Рога и копыта», то она бы походила на это заведение. Одна девица забежала в приёмную в чёрном бархатном платье, на другой была шикарная кофта с шитьём и юбка никогда не виданного мною покроя: какая-то живопись из разноцветных кусков материи, третья — в богатом импортном костюме и на высоченных золотых гаремных туфельках. И все какие-то дылды и вертихвостки, ни одной интеллигентной физиономии и ни одной фигуры, которая была бы исполнена чувством достоинства, вкуса и деловитости. Какой-то кафе-шантан! Недаром один мой знакомый остроумно называет это заведение курятником, а его главу — петухом.

Сидим-сидим, наблюдаем за этим курятником. В соседний кабинет пробежал некто Трефильев. Секретарша говорит, что нам прежде всего и нужно обратиться к этому самому Трефильеву. Двинули к нему в кабинет, а он уже водрузился в своём кресле. Физиономия — заурядней некуда: рыжеватые волосы, белёсые бровки и ресницы, на лице ничего не читается. Такие в институте до самого пятого курса ходят в «хвостах», потом преподаватели счастливо от него отделываются, вручая им диплом со сплошными удами (уд. — удовлетворительная оценка), что равняется школьным тройкам.

И вот они с жидкой кашей в голове отправляются в самостоятельное плаванье. Технические стороны городского хозяйства ещё хоть как-то застряли в их головах, но сама наука управления, психология взаимодействия с народом, без чего на Западе ни один чиновник не сделает себе приличной карьеры, всё для этих сидельцев — тайна за семью печатями. Зато такая золотая посредственность очень хорошо усекает, где светло, тепло и мухи не кусают, и гребут туда как здоровые, не очень смышленые, но очень проворные и жизнерадостные псы. И на лице у него, как у толстой рыжей дворняги, ничего нельзя прочесть, кроме того, что ей хорошо живётся на этом дворе и конура ей в самую пору.

Только услышал, с какой мы улицы, сразу посмурнел, заскучал, реснички белесоватые опустил, точь-в-точь как дворовый пёс при налёте назойливых мух.

— Знаю, знаю, слышал, сделаю!

А соседка моя говорит: «Слышали-то вы давно слышали, а ничего не делаете»!

— Будем делать!

— Учтите, если вы и на это раз нас обманете, завтра я иду в обком партии.

— И что вы так настроены? Обязательно нужно укусить. Злые какие все пошли. — Огрызнулся Трефильев.

— Тут не только злой, а бешеный будешь, когда по собственному двору нужно лазить в охотничьих сапогах.

— Будем делать дренаж.

И сделал вид, что приём окончен.

Не удовлетворившись такой общей и краткой беседой, стали ждать, когда из зала заседаний выйдет Кисин — заведующий ЖКХ. Ждали его больше часа, пока из зала не стала выходить вся эта прозаседавшаяся публика. Лица один другого прозаичнее и серее. И тут был заметен этот тип, которого можно назвать рыжим. Это такой жизнерадостный туповатый беспечный тип. Из них выходят особенно задубелые, обкатанные, как речные голыши, чиновники.

Подошли к Кисину. Никто не позарился бы на описание такого лица: маленькое личико, плоское, как блин, а на нём чёрные глазки — буравчвики, так и высматривают, с какой стороны ползёт опасность и лишние хлопоты. Не мудрено, что мы на своей улице уже больше десяти лет склоняем эту фамилию. Сам он, как говорится, трём свиньям есть не даст, его нужно постоянно подталкивать, улещивать, накалывать в холку, как осла, и всё равно за десять лет мы из него ничего не выбили. Это чисто кабинетный сиделец, на улицах района его никогда не увидишь, оперативно проверить, проконтролировать рабочих — это не его стихия. Зато за кулисами — это вдохновитель постоянных раскопок в одних и тех же местах. Сломали асфальт в одном месте, сделали ремонт сетей, через год-два опять поломают и роются на этом же самом месте. Нет контроля, и всё идёт по принципу: шей, да пори, не будет пустой поры!

На нашей улице работы на один день, но нужно годами и месяцами оббивать пороги исполкома, чтобы добиться малую малость.

Кисину мы сказали, что нужно сперва отключить неисправный водопровод, а потом прочистить сток, потому что это самое низкое и гиблое место — где бы ни прорвался водопровод, всё течёт в эту низину, сток нужно непременно прочистить, не пройдёт и недели, пройдёт ливень или где-то прорвёт водопровод — и опять будет болото.

Через два дня Кисин приказал воду перекрыть, а вторую часть проигнорировал. Теперь опять придётся таскаться к депутатам, и всё это как всегда должна возглавлять я, будто я одна живу на этой злосчастной улице.

Среди районных депутатов есть очень толковая молодёжь, вот бы их в следующие выборы протолкнуть в горсовет, чтобы они чаще мяли холку нашим каменнозадым чиновникам. Одна наша секретарша из депутатской группы на месте любой теперешней размалёванной секретутки из исполкома выглядела бы по-американски: деловая, толковая, спортивная.

Но, Господи, чтобы на Руси что-то обновить и сдвинуть с места нужно, чтобы прошло ещё полвека. Живя в таком стихийном пространстве, народ совсем изничтожился, заспал свои права на нормальную жизнь. И зачем было выживать людей из деревни, чтобы в городе человек прежде времени износился, издёргался, изверился?

Сейчас власть опять делает упор на экономику. Перестроится, мол, экономика — и потекут молочные реки, кисельные берега. Но народ не хочет работать на старых бесконтрольных феодалов — вот в чём суть ныне продолжающегося подспудного застоя, несмотря на все нынешние громкие призывы и лозунги о перестройке и ускорении. Ещё никому не удавалось влить новое вино в старые мехи. Для новой экономики и нового общественного подъёма нужны новые люди. И каким манером сформируются новые силы на нашей тощей неразвитой гражданской почве, как взорвать эту застывшую заводь?


Март

Носятся по нашему району какие-то тревожащие обычный застой слухи: Лебедев! Лебедев! Будто это Лебедев поднимает народ против строительства базудинового завода. Да, в нашем загрязнённом, прохимиченном районе только этого монстра не хватает. И притом, как у нас принято (не то что на гнилом Западе!) — экономить на очистных сооружениях.

И вот в толпе, собравшейся около кинотеатра «Юбилейный» нахожу и вижу я этого невидимку Лебедева. Человек он незаурядный, отчаянный, самоотверженный — даже как-то странно и непривычно звучат эти слова в нашем смятом в один инертный геологический слой обществе.

И даже своим обликом он напоминает что-то давно забытое, но не зря жившее на земле. Среднего роста, крепкого сложения, правильные черты лица, похож на грузина или итальянца. Такие-то молодцы всегда стояли впереди сражающихся за свободу и независимость. Его легко себе представить среди сторонников Боливара или Гарибальди. Это единственный тип мужчины, который производил на меня какое-то впечатление, но таких до сих пор не встречала. Жаль, что мне не 20 и даже не 30! Даже удивительно, как такой чисто пассионарный тип мог дожить до наших расслабленных застойных времён. В нашей прошлой жизни — это тип революционера-романтика: Баумана, Джапаридзе, Шаумяна, Кирова, Орджоникидзе и других, кого позднее смели со сцены интриганы и властолюбцы типа Сталина.

Я с Лебедевым говорила о том, что экологическому движению в нашем районе нужно придать как можно больший резонанс, пробиться в прессу и т.д.

— Это уже этап пройденный, я собрал 13 тысяч подписей против строительства базудина, ездил в Москву, но никто меня нигде не принял — ни в правительстве, ни в прессе. Я только переслал свои бумаги и фотографии по почте, на этом дело и кончилось. Эта бумажная демократия и игра в поддавки с бюрократией совсем не то, что нам сейчас нужно. А нужно действовать самим — выходить на площадь, протестовать, бастовать, митинговать, чтобы нас услышали и чтобы мы, наконец, сами себя услышали.

По-моему, это единственно верная и действенная на сегодняшний день тактика. И многие так думают. Уж в слишком плотной рабской атмосфере очутились мы за 70 лет, чтобы её можно было пробить какими-то допотопными челобитиями и прошениями.

Райкомовцы вкупе с директорами, пытаясь перехватить у населения инициативу, устроили театрализованный митинг из пришедших по разнорядке рабочих, на нём звучала одна фальшь и предательство. Все цифры по загрязнению были перевраны, говорили о том, что какая-то госкомиссия проверяла все очистные сооружения и строительство базудина. На самом деле никакой комиссии не было, но нашим коммунистам врать, что дышать: что ни дыхнут — то сбрехнут, без этого они не могут, на этом вся их правда стоит.

Если сам народ не поднимется и не возьмёт все опасные разрушительные процессы под свой контроль, то никакой перестройки не будет. А похоже, что власть добровольно ни на какие уступки не пойдёт. В этом я вполне согласна с Лебедевым, Сергиенко и другими.

Для такой, может быть, единственно правильной на данном этапе стратегии власти и стелящиеся под ними СМИ уже придумали слово «экстремизм». Пусть это называется экстремизмом или как угодно, но это реальная жизнь и реальное бегство от самоубийства, к которому движется наше общество. Но пока что на данном этапе перестройки одни слова, слова, слова, а дел в пользу перестройки не видно.

Тут же на площади стоит щит, на котором висит письмо-обращение в ЦК. Пока таким манером вокруг дискутировали, народ всё подходит и подходит и ставит свои подписи на листах. Пожилая женщина, которая собирала эти подписи, говорит:

— Какую войну прошли! Ничего не боялись, а тут забоимся что ли?! Я сама на себе солдат выносила с поля, всю войну прошла санитаркой, а тут что?

Лебедев стоит в стороне.

— Пишите, пишите! Я тоже 13 тысяч таких подписей собрал, а что толку? Действовать нужно, а не писать, вся эта писанина для отвода глаз.

— А как же действовать? — Спрашиваю. — Ведь тут не один человек подписывается, а тысячи. Это уже политика, это уже серьёзно — так просто такой факт не проигнорировать.

— Плевали они на тысячи! Пока мы не будем силой, не будут они с нами считаться.

— А как же стать силой?

— Как, как? Не сто человек, не двести, как здесь, а нужно народ поднимать, чтобы все знали настоящие цифры и настоящее положение дел, а не то, что подносят нам на подстроенных фальшивых митингах.

— А как поднимать наш неподъёмный народ?

— Я подготовил стенды с фотографиями заводов-загрязнителей и с настоящими цифрами и хочу их завтра повести к «Красному октябрю», чтобы там к пересменке установить их — пусть рабочие смотрят. Чтобы знал весь город, а один наш район ничего не сделает. Мне нужно два мужика.

Стали мужиков кликать. Мужики какие-то подозрительные хлипкие, всё норовят боком пройти мимо.

— Какие сейчас мужики? За бабьи юбки прячутся. Давай лучше я поеду, — предложила одна женщина в мохеровом берете.

— Будет совсем неудобно, если Лебедев появится во главе кривой команды пенсионеров, это же курам на смех.

Потом всё-таки назвался один парень и Лебедев договорился с ним ехать завтра на «Красный октябрь».

Что меня поражает в Лебедеве — это то, что он вполне герой нашего времени. Он ни на грош не верит властям, хорошо понимает, что народ наш труслив, нерешителен, развращён застоем и рабством, но с гордой улыбкой сам лезет на рожон. Эта горечь, это неверие и какая-то тихая подспудная безнадёга бросаются в глаза. Эту же горечь я чувствую во всех последних высказываниях В. Распутина.

Подошли ещё трое парней из клуба «Экология». Один из них разложил на скамейке картонные листы, на которых уже были прикреплены белые писчие листы и стали вызывать публику, выходящую из кинотеатра ставить свои подписи под обращением в ЦК. А Лебедев опять стал спорить насчёт бесполезности и даже обвинять членов клуба в том, что они подкуплены властями.

Парни, один из них в очках, этакий интеллигент из рабочей среды — Саша Кузьмин — стал возмущаться:

— Если вы не подкуплены, то почему собираетесь только раз в месяц, ведь завод строится гораздо быстрее. Ведь создаётся впечатление, что вами и вашей размазнёй кто-то прикрывается. Об этом и Лебедев говорит.

— Мы Лебедеву говорим, что нужно действовать в рамках закона, а он впадает в горячку, – оправдывается один из членов клуба.

— А кто скажет теперь, что такое закон, а что такое беззаконие? Разве не в рамках закона пришли мы к застою и не в рамках закона из нас теперь делают подопытных крыс? Народ наш ещё не вышел из крепостного состояния, а его уже усиленно призывают к умеренности и аккуратности.

— Да, нет, я была в клубе «Экология», там здорово говорят, ещё хлеще, чем написано в этом обращении. — Поддержала членов клуба одна активистка.

Лебедев, конечно, прав, выбирая более активную тактику. Но пока что мне одно ясно, что вписать перестройку и очеловечивание обстоятельств в старую систему нельзя, а старая тоталитарная система сильна, вооружена и хочет из перестройки сделать лишь ширму, лишь клапан для спускания паров.

Давно уже наблюдая за этой жизнью, я поняла, что моя судьба — это судьба N-миллионного раба. И теперь мне ещё горше сознавать, что за четверть века в этом отношении ничего не изменилось, только окружающая среда за это время стала более загрязнённой и всё менее приспособленной для нормального человеческого житья. Раньше какие бы ни были войны и катаклизмы, нападения, переселения, пожары, землетрясения, природа всегда оставалась в резерве — в её лоне племена и народы вновь возрождались. Теперь же, когда мы убиваем свою единственную опору и великую Мать-Природу, нам не на что рассчитывать и неоткуда ждать помощи и поддержки.

И опять выплывает тот же самый коммуно-фашизм: людишки мол в массе своей глупы, ненадёжны, подвержены непредсказуемым эмоциям. Ими могут овладеть крикуны, буйные головы, экстремисты и прочие. А то, что бюрократ за народные деньги служащий самому себе опаснее любого экстремиста — об этом говорить не принято!

Дворян, тех было куда меньше, и они создали великую культуру. Из капиталистов тоже выходили Третьяковы, Мамонтовы, Морозовы, Бахрушевы и так далее. А эта сплошная серая орда чиновников-манкуртов сковала Россию почище монгольского ига!

Нам внушают, что эта сталинская бюрократическая система вывела Россию на путь индустриализации, создала сильное государство, помогла одолеть немецкий фашизм и так далее. При другом раскладе совершенно ясно, что если бы физически не была бы уничтожена оппозиция, не был бы выведен из обращения цвет нации, без уничтоженных миллионов, без этих Гулагов, психушек и прочее — Россия была бы куда более сильной и цивилизованной, а главное — не стояла бы сейчас перед бездной!

История, конечно, не любит сослагательного наклонения: если бы да кабы… Но идти постоянно по одним и тем же ухабам, наступать на одни и те же грабли и не извлекать из этого никаких уроков — значит иметь впереди перспективу окончательного истощения людских и природных ресурсов.

Опять была в клубе. Это напоминает зачаток местной Думы — те же человеческие типы: левые, правые, соглашатели (подосланные райкомом), та же борьба мнений. Наверх всплывает такая информация, державшаяся раньше в подполье, всплывают такие факты наплевательства и бесчинства со стороны властей, что нагруженный такой информацией, еле волочишь ноги домой и начинаешь понимать, что индустриализация при средневековом бесправии народа несёт нам много непредсказуемого.

Говорили о встрече экологов с министрами нефтехимической и химической промышленности. Встреча была устроена в кинотеатре на пиночетовский манер. Всё было сделано так, чтобы о встрече знало как можно меньше народа. И даже многие из тех, кто случайно узнал о встрече, не могли на неё попасть, потому что у дверей стояла милиция и не пускала лишних людей.

Министр нефтехимии вообще непроходимо глуп, все над ним в открытую смеялись. Вообще об этой встрече у публики сложилось мнение, что это была чисто формальная, очковтирательская затея. И как результат: никто не удовлетворён полученной информацией, и члены клуба желают нового серьёзного разговора с властями.

Большинство выступлений были интересными и очень эмоциональными. Чувствуется, что у народа за годы застоя много чего накипело на душе. Особенно мне понравилась одна старушка. Одета в старомодный серенький костюмчик, на голове самодельная шапочка, связанная крючком. Обычно коммунальные дворы полны такими старушками, которые сидят на скамейке и перебирают всех жильцов: кто как живёт, кто с кем живёт и кто к кому ходит.

Но как обманчива иногда внешность! Этой старушке, бывшей учительнице — Анастасии Андреевне Федорченко многие потом аплодировали. Она рассказала историю нашего района, о том, каким он был до войны и до его позднейшей оккупации химической и нефтехимической промышленностью. В колонки была проведена чистая родниковая вода, кругом — зелень, ухоженные улицы. На той долине, что сейчас в мутной зловонной от заводских отходов воде растут камыши, в результате искусного дренажа, спускающего лишнюю воду, тянулись луга, на которых паслись породистые немецкие коровы. И вся эта территория, населённая немецкими колонистами-протестантами, которые поселились здесь два века назад, цвела чистотой и довольством. Моя мать, чьё детство и начало юности совпало со временем НЭПа, всегда очень хвалила эту старую Сарепту за её ухоженность и какое-то нерусское процветание. Что значит труд вольных людей!

Немцы во время войны были высланы. И теперь на месте родника — мусорная свалка, о дренаже забыли, и на месте лугов — зловонное болото. На остальной территории — серость и скученность хрущёбов. И плюс ещё дефицит продовольствия. Ну прямо картина из четвёртого сна Веры Павловны!

От нарисованной Анастасией Андреевной идиллии я подняла свои глаза вверх и поплыла в своих мечтах подальше от нынешних неурядиц и проблем. Но тут мою нирвану прервал пожилой оратор своей резкой и смелой речью. Смысл её был таков, что если не следить за действиями властей, не спрашивать с них по всей строгости, то не будет толку от разных обществ, они просто превратятся в говорильни.

Коммунисты полагали, что вся сила в аппарате, в жёсткой вертикали власти. И вот она вся вертикаль цела, весь аппарат ещё увеличился, а народ под игом обессилел, выдохся, и вся госмашина застопорилась, заржавела и заскрипела. Такое смелое обобщение не услышишь ныне от учёных мужей, а тут простой мужик! Признаться, я даже не предполагала, что в нашем забытом застойном районе может развиться такая вольная струя мысли и водятся такие доблестные мужи. Нужна критическая масса таких людей. В результате 70-летнего молчания у нас вывелась раса носорогов и запечных тараканов, которая ни при каких обстоятельствах не вылезет из-за печки. Пересилят ли эти всегда гонимые и преследуемые у нас энтузиасты-пассионарии эту инертную массу при очень сильном сопротивлении чиновничьей орды манкуртов — вот вопрос!

По-моему, прав известный философ и футуролог Э.Фромм, когда утверждал, что в наше время борьба будет идти не между -измами (капитализмом, социализмом, коммунизмом), а между бюрократизмом и гуманизмом. Если бы у нас хотя бы интеллигенция пришла к такому пониманию!

Были и другие выступления. И я поразилась, сколько в нашей жизни обнаруживается неосвещённых тёмных сторон, сколько разных подходов к оценке действительности, какое вырисовывается разнообразие умов, характеров! А ведь в представлении властей это серая, инертная, безучастная масса, которая вдруг надумала подниматься с колен и которой, может, и не стоит подниматься.

Выступал и сам Лебедев с некоторыми чисто деловыми предложениями. Вообще, как во всяком обществе живых людей, и здесь вырисовывается левое и правое крыло и золотая середина, Лебедев, конечно, на левом. Он постарел, измялся в неравной борьбе с бюрократическим левиафаном, черты его лица приобрели какой-то суровый и жёлчный характер, в речах и подходах та же суровая прямота и непримиримость, как у древнеримских трибунов. На словах один такой из иудиного племени чиновников на фальшивом митинге, организованном властями, сказал, что мы сейчас во время перестройки приветствуем таких активных людей, как Лебедев, а в действительности Лебедев лишился работы, преследуем, его протащили через психушку — нимб советского мученика.

Мастодонт, динозавр государства с господством верхов и рабством основной массы приходит в страшное противоречие с основами самой жизни. Недавно я прочла декабриста Лунина и видно, что Лунин со своими мыслями вполне современно мог бы выступать на нынешних съездах, конференциях и площадях. Вот насколько мы затянули с демократизацией, насколько отстали от остального цивилизованного мира. И власти ещё не против потянуть волынку. Какая-то неизбывная, вязкая, тёмная тайна сидит внутри нашей империи.

Выступали и другие ораторы. И на каждом выступлении печать индивидуальности, выстраданная мысль. Это не серенькое заорганизованное заседание в недрах аппарата, наполненное пустословием, всем набрыдшими лозунгами и трусливым нехотением взглянуть правде в глаза. Только теперь, благодаря хлынувшим из всех забитых прежде дыр потоков информации, вырисовывается, как мы растранжирили и потеряли человеческие богатства и сколько ещё потеряем, если не перестроимся вовремя и окончательно в открытое гражданское общество.

Какой расточительный, далёкий от всяких цивилизованных мерок режим, народ терпит на своём теле! Променять все богатства и всю радость жизни, всё разнообразие и напор постоянного движения вперёд, похерить талант, мощь и богоданность человеческой природы, красоту мысли и деяния, энергию предприимчивости и изобретательности, изгнать всех крылатых гениев человечества во имя господства голого материального процветания серой, безличной чиновничьей орды, поменять энергию движения на вымирание и застой?!

Нет, уж лучше бы отпустили меня с Богом на какой-нибудь остров Океании, чтобы мне не было стыдно за нынешнее слишком медленное и бессистемное раскручивание гаек. Медлительность и отсутствие ясного плана в деле нашей перестройки может обойтись нам дороже всяких революций. Господи, каким разухабистым путём продвигается Россия, до чего же терпелив и вынослив русский народ!


6 июля

Целый день провела с Валей Дмитриенко. Она меня буквально забодала сплетнями и всякими житейскими шабалами. Понимаешь, что всё её это возмущает и в глубине души она выше всех этих мещанских дрязг, но всё равно круг её тем ограничен до собачьего верченья на привязи. Пьянство соседей, квартирные склоки, ЛТП, карательная роль психушек, заменяющих у нас адвокатов и психологов; разводы, разрушение семьи, потеря всего человеческого в человеке и другие прелести многоэтажного многоквартирного дома. С этой пластинки её трудно сбить. На ней крутится один мотив: весь мир — бардак, все люди — бляди.

Понимаешь, что это окружение — реальность для Вали, заполнившая весь мир за порогом её квартиры. И никакой это не бред, не раздвоение, не шизофрения со стороны человека, не лишившегося ещё остатков человеческих чувств.

Но ведь и держание себя в руках, переключение на другие темы — хорошее противоядье застойному психозу. Сохранить равновесие на дне жизни очень нелегко, тем ценнее и цельнее личность, если она не расплывается, не растворяется в житейской грязи.

Куда уж сквернее складывается нищенская жизнь у Сони Мармеладовой, а она читает Библию вместе с Раскольниковым. Им бы по-современному напиться, мат-перемат, да скандал, да дебош на весь подъезд… А они в глубине сохраняют в себе свет, из предельного мрака тянутся к человеческому и божескому. Что значит сильная духовная христианская закалка!

Сейчас, конечно, нет такой нищеты и тех контрастов, что были у нас при суровом капитализме XIX века. Революция и первоначальный социалистический курс сыграли свою смягчающую, умиротворяющую роль в нашем обществе. Но постепенно в атмосфере духовной несвободы паровоз наш стал сильно отставать. Много у нас накопилось проблем, особенно во времена благостного брежневского застоя.

И сам народ стал грубее, бездушнее, безвернее, если сравнивать старшее поколение с нынешним. Живя большей частью в деревне, на земле в общинной среде русский человек всегда имел возможность увидеть себя со стороны. Между тем как в городе отражающее человека зеркало раскалывается на мелкие кусочки. И плюс ещё после введения единомыслия в России народ заклинился на голой материи, на росте благосостояния. Лука — утешитель, религия — опиум, внутренний духовный стержень — роскошь. В результате жизнь наша расплылась в одну огромную застойную лужу, из которой многие не видят никакого выхода. Растерянность, тьма, безверие, дряблость воли царит нынче во многих умах.

Всё, что Валентина постоянно пережёвывает, на что ярится, никак не назовёшь бредом, это всё действительность, которая нас окружает. Тут её личная закомплексованность и малообразованность сплавляются с грубостью окружающей среды, с невежеством и нечистоплотностью психиатров — и катится неразрешимый клубок и катится.

Я с детства росла на природе, полная свобода, выносливость, неутомимость, постоянные сельские труды, закалка тела и души. И то при бестолковщине и неустроенности нашего образа жизни к 50-ти годам многое растеряла. Я уже приближаюсь к габитусу старой клячи. Меня не сравнить с процветающей американкой или европейкой.

А если человек с детства расслаблен городским бездельем и бессистемностью в физическом воспитании, то как ему вылезти из этой засасывающей ямы, где найти опору и как сохранить выдержку? Не мудрено, что многие гибнут ни за понюшку табака, как говорится, сразу идут ко дну без всяких сигналов, безвестно, как в бермудском треугольнике!

У меня голубая мечта: организовать что-то вроде толстовской коммуны где-то за городом на лоне природы, где могли бы спастись обречённые в городской среде люди. Работа на земле, близость к природе, здоровая пища, купание в речке, закалка, движение, своё хозяйство: огород, сад, мастерские, культурный досуг — всё на цивилизованных европейских началах.

К моему прискорбию (и радости) из нашей прессы узнаю, что такие экологические общины — комьюнити — есть уже во многих странах. Когда в России станут возможными такие опыты, это будет значить, что лёд тронулся. Ограничение и сужение фронта перестройки нашей системы приведут лишь к новым формам тоталитаризма и бесправия.

Белинский когда-то сказал: завидую людям, которые будут жить в 1947 году. Это он сказал в расчёте на ту силу и напор демократического движения, которые были у нас в XIX веке. А если бы эта зависть перенесла его в какой-нибудь магаданский концлагерь времён Сталина?!

Выходит, что чем дальше в лес, тем больше дров! Чем скуднее и обворованнее становится природа, тем одномернее общество, мельче люди, запутаннее жизнь, ничтожнее и непригляднее все человеческие страсти, помыслы и мечты.

Люди столкнутся лбами не на природе, не на просторах своей земли, а в этих душных стеснённых городах — каменных сотах, в этих полутёмных бюрократических коридорах, где элементарно не хватает даже света и кислорода. Сталкивание всех неурядиц в равнодушные, отчуждённые от народа разросшиеся бюрократические дебри — дальше этого уровня падать уже некуда. Дальше должно начаться сокращение той нации, которая затолкала себя в этот зверинец. Говорят, что через два поколения русские будут малой нацией. Народ, не имеющий крепких корней на своей собственной земле, со временем должен рассеяться.


29 июля

Две недели жила в Заплавном. Тишина после города необыкновенная, красота вокруг, благодать! Идёшь босиком и чувствуешь, как земля возвращает тебе свой первоначальный природный ритм, при котором зародилась на ней жизнь. И такая сила, такое ровное чувство единения со всей окружающей тебя природой: с этими деревьями, травами, птицами овладевает тобой, что кажется, что устрой свою жизнь по этому естественному ритму и доживёшь до Мафусоиловых дней.

Понемногу роюсь в огороде, купаюсь в Ахтубе. Что удивительно: соберу всё бельё в пластмассовый тазик, небольшой кусок хозяйственного мыла, намылю всё бельё и пока купаюсь, оно киснет с полчаса, потом стираю и хорошо его прополаскиваю в речке и развешиваю по кустам. Кончу купание — бельё всё высохло. И всё белое-пребелое, будто я его долго держала в «Белизне»!

Стало быть, выходит, что, пропуская речную воду в водопроводную сеть, загрязняют её, а потом изобретают всякую химию, чтобы можно было в этой порченой жёсткой воде нормально выстирать бельё. А для волос — разные шампуни. А после речной воды волосы блестят и совсем не лезут — куда там шампуням до такой роскоши! Стало быть, в деревнях купаясь и стирая бельё на речке, народ был куда как чище и здоровее нас. Я ведь выросла не здесь, и для меня всё это было открытием.

И ещё я сделала одно открытие. Переехала в лодке на другой берег и там ходила по лесу. Лес, правда, не сплошной, а островками, и между ними растёт какая-то жёсткая диковатая трава. Обратила я внимание на громадные дубовые пни, человек десять, наверное, этот пень не обхватят! Если представить себе такой дуб, когда он был живым, так просто изумление по коже ползёт! В таких гигантах чудится что-то доисторическое. Около такого великана запросто мог пастись динозавр. Присмотрелась я к ныне растущим дубам — стволов подобной толщины, что у пня, даже и близко нет!

Потом, сидя на завалинке с соседкой Григорьевной, рассказываю ей о своём путешествии.

— Э! — Говорит Григорьевна, — всё это было на самом деле. Но как построили Волжскую ГЭС, заперли воду в водохранилище, стали регулировать спуск воды — тут и Ахтуба обмелела и трава пойменная усохла и одичала. Раньше пойма богатая была: сенокосы, рыбы в речке было изобилие, и какая рыбка — стерлядка, сомы, севрюжка. Мы в войну только рыбой и выжили. Разве такая быль-трава росла в пойме как сейчас?! Сена хорошего накашивали, много держали скот, в каждом доме — коровы, овцы, а то и лошадь.

— Ба, а теперь в этом углу только заброшенные после раскулачки одичавшие сады, да две Васькины коровы, и тех он хочет перевести, потому что некуда их выгнать — кругом всё запахано.

Ваську мы называем индейцем. Он всё лето ходит за своими коровами в одних порыжевших штанах, без рубашки, от чего его кожа приобретает бронзовый оттенок — сущий индеец!

— Ну и ну! — Говорю я в удивлении перед масштабом потерь. И сама себе представляю немыслимое по нынешним временам чудовищное изобилие и процветание этого уголка в прошлом. В войну весь этот угол выгорел. Отстроились заново, избушки по бедным послевоенным временам вроде бы небольшие, но в каждой избе семья, дети, вокруг оживление, кипение жизни. А сейчас остались здесь одни старики. И даже как-то трудно предположить, как среди этой засушенности и грубой растительности, похожей скорее на бурьян, когда-то бродили коровы и овцы.

Про рыбу и говорить не приходится. Нужно часами сидеть в лодке с удочкой, чтобы выловить какого-нибудь карасика. А раньше рыба была здесь ни почём, как дар щедрой природы. А сейчас смотрю: мужик на берегу раздаёт всем рыбу. Ну, думаю, и мне что-нибудь обломится. Подхожу, а он душманов раздаёт — такую костлявую мусорную рыбу. Это совсем не стерлядка, которая здесь почти перевелась. И какой дурак запустил этих душманов в речку и с какой целью — ничего не узнала.

Во всём пошла бедность и стеснение. Чтобы купить молока, нужно ходить по дворам и выпрашивать — коров уже мало кто держит, потому что негде пасти и негде заготовить сено.

Пройдёшь по деревне, оглядишь её со всех сторон и видишь, что она как бы заснула на уровне 30-ых годов. Те же домишки как бы слегка обновлённые пристройками, избы ещё с дореволюционных времён, на улицах те же ухабы, та же грязь и та же пыль. Церковь красивая стояла над речкой, её тоже разобрали по кирпичикам и на её месте — чахлый скверик с гранитной стелой, где высечены имена не вернувшихся с войны.

Магазины, больница, сельсовет, склады — самые заметные дома, мощёная камнем главная улица — всё заметное и лучшее выстроено ещё 70 лет назад богачами, кулаками, лабазниками.

А нынешние кулаки — деревенская аристократия — воруют готовое, и с доставкой на дом. Кулаку прежнему нужно было выбивать богатства из собственной земли, вкладывать свой труд, свою энергию, а нынешний кулак сидит в конторе и на него, может быть, где-нибудь в Курске сеют, а в Архангельске ловят рыбу. Знай только воруй, да к себе заворачивай! И коттеджи себе за казённый счёт повыстроили, очень себя не забывают. Нынешние деревенские контрасты даже, может быть, побольше дореволюционных.

А старичьё, на которых здешний колхоз (а потом совхоз) держался, живёт нынче заброшенно, отрезано в забытом Богом углу. И какие чудесные старики! Григорий Иванович — высокий и ещё прямой старик. Он один здесь помогает старухам, когда нужны мужские руки. Призвав помощника, сам чистит колодец. Живёт он со своей старухой в деревянной, почерневшей от времени избе, но ещё видно, что раньше она была очень приличная. От деревенской нищеты во времена Хрущёвского раскрепощения ездил он на заработки в Сибирь, заработал себе северную пенсию. Детей они с бабкой не нажили, теперь живут бобылями. Бабка совсем стала плоха, за калитку не выходит, Григорий Иванович за ней ухаживает.

Григорьевна — наша соседка — даже мысль начинает растекаться: такого человека так просто и быстро не охарактеризуешь. Золотая душа, открытая, щедрая, простая. Я когда ни приеду, всё больше у Григорьевны околачиваюсь — вдвоём веселее. Да она и сама всегда напрашивается в качестве гостеприимной хозяйки. Открытость и отсутствие чувства собственности у неё в крови. Увы! Среди старшего поколения таких людей гораздо больше, чем в нашем.

Дочь у Григорьевны живёт в городе, но Григорьевна только в самую зимнюю стужу едет к дочери в Волжский и там вяжет носки и продаёт их на базаре. А так почти весь год живёт здесь в деревне в своей избе и не мыслит она уже свою жизнь без труда и без деревенской воли. Сажает огород, картошку, тыквы, сама себя обеспечивает.

Катерина Степановна — тихая деликатная старушка в выцветшем ситцевом платье. Даже и зимой она предпочитает оставаться здесь, хотя в городе есть у неё дети.

Романовна — с самого начала образования колхоза работала в тракторной бригаде и усвоила все мужские замашки: курит дешёвые сигареты и говорит грубым прокуренным голосом. За всю свою трудовую жизнь ничего она не нажила кроме своей покосившейся, вросшей в землю избушки.

Да, эти люди никогда и не мечтали о каком-то богатстве, не то что нынешние. У них один мотив: лишь бы не было войны, а выживать они приспособлены в любых условиях. Романовна как некий пророк Иеремия ополчается на нынешние воровские порядки в деревне.

— Вот бы Сталина сюда! И зачем только его из Мавзолея вынесли?

Ещё две-три старухи, всё народ мирный, приросший к земле, к своим огородам, садикам, пятку куриц, что их только смерть может оторвать от взрастившей их земли. Глядя на этих, таких бесхитростных, естественных, как сама природа, стариков с их загорелыми лицами, изношенными мозолистыми крестьянскими руками, поневоле как-то приходят на ум стихи Некрасова: Золото, золото, сердце народное!

Далеко на отшибе, почти над речным обрывом стоит изба Сушковых. Интересная семейка: старуха-мать и уже приближающиеся к пятидесяти годам брат с сестрой, почти моих лет. Иногда они проезжают мимо нас на велосипедах, изредка останавливаются. Васька — будто застывший экспонат пятидесятых годов: одет в модный в те времена белый полотняный костюм и к нему такая же обширная, тугая белая фуражка (это не деревенский коровий Васька, а другой — помоложе). При виде этого музейного наряда я начинаю вспоминать своё колхозное детство и такие же полотняные костюмы и фуражки у колхозной элиты — председателя, заместителя, полевода и прочих.

Васька и его сестра работают в городе, ездят на автобусе, а в этом отдалённом углу держит их мать и небольшое хозяйство: огород, овцы, куры. Мать их очень неординарная, характерная старуха.

Все дома в их углу порушены ещё в 30-ых годах после высылки кулацких семей, их домик одиноко стоит среди этих археологических развалин-насыпей и редких сохранившихся одичавших груш и яблонь. Григорьевна рассказывает, что эта упрямая старуха не хотела вступать в колхоз и не разрешала своим детям вступать в пионеры и комсомол. Так они и остались неженатыми и незамужними без широко ныне распространённого хотя бы техникумовского образования, но со здравым умом и очень приспособленными трудовыми руками. Каким манером удалось этой старухе с закалкой Аввакума удержать своё гнездо целым среди прочих развалин в эти грозные для крестьянства годы — загадка. Об этом нужно поговорить с самой старухой.

Да, много загадок таится в нашей прошлой жизни, которые ведут к событиям дней нынешних. Это только при нашем куцем образовании время нам представляется в виде разорванной цепи. Было бы время, можно было бы об этой деревне и её людях написать хорошую обстоятельную повесть, но нужно возвращаться домой и продолжать там своё собственное выживание вместе со стариками. Домик в Заплавном мы купили вместе с сестрой в надежде провести здесь свою старость, к бестолковщине и суете города мы так и не привыкли.

Жили раньше себе люди, жили своим бытом, своими трудами и заботами. Потом власти надумали приобщить народ к более организованному и совершенному образу жизни. Вот и начали насильственно через пень-колоду без глубинного знания законов экономики и психологии приспосабливать жизнь ко всеобщему благоденствию и счастью. А вышло лишь благоденствие для немногих, а народ опять остался в дураках и поставлен перед новыми испытаниями и лишениями.

И сейчас все эти феодалы держатся на плаву, думают о реванше и тормозят перестройку где только можно. Горбачёв разъезжает по свету со своей Раисой и упивается ролью освободителя. А народ бьётся в нищете, в застое, в бесконечных очередях и во всех углах идут дискуссии до одурения, до бредового состояния — хоть философствовать народ коммуняки научили — и то дело!

В деревнях старики на лавках тоже философствуют:

— Ну, хорошо, пусть Сталин наделал делов, но при нём хоть какой-то порядок был, а где же те, другие были? Что же, он один, что ли творил как господь Бог?

И быстро-быстро сходит это забытое старичьё на тот свет, будто ветром их сдувает. Когда ни приедешь, уже кого-то нет, начнёшь расспрашивать, и всё выходит, что уходят они не по-тихому, не по-доброму, по мирному, как это водится у христиан. А всё ударившись о какой-то острый житейский угол, о грубость окружающих, о чёрствость детей. Для стариков — это что ножом по сердцу. И в молодости и к старости для нашей системы ты всего лишь рабсила, если уже не можешь быть таковой, то погибай себе в одиночку где-нибудь за углом!

Раньше деревенская община давала человеку возможность выжить. У меня в деревне жила тётка, у неё пенсия была 20 рублей, но ей всегда соседи чем-то помогали, ну и родственники из города. Деревня разрушилась, роды порасселялись, поуменьшились. Большинство населения очутилось в спёртых, тесных многоэтажках. В городе из-за засилья бюрократии человек ничем не защищён. У него нет своего профсоюза, а не того, который ему организует начальство, в судах ему делать нечего с его тощим кошельком, милиции он боится, организации общественные опять те же, что организует ему администрация — общество ветеранов, инвалидов, садоводов и прочие, которые стоят за подачкой с протянутой рукой и никак не имеют право во что-то вмешиваться и на что-то влиять, кроме размера подачки.

То есть в безгражданском обществе человек оказывается один на один с самим собой. Напряжённость, перегруженность жизни в таком мало обустроенном обществе давит его со всех сторон и служит причиной укорачивания срока жизни, а то и вовсе способствует вымиранию. И выходит, что для нас гражданское общество — не роскошь, как думают бюрократические Кащеи, а необходимость, при которой общество и государство могут только выжить и развиваться дальше. Не будет свободных граждан, не будет со временем и чиновников, некому будет содержать такую орду. Они уже сейчас начинают это чувствовать и смотрят на Запад как на запасной аэродром.


2 октября

Дни летят, будто ветры из ящика Пандоры. С утра я думала о том, что жить здесь дальше невозможно. Постоянно заливает вода, идущая из изношенного водопровода, постоянная сырость и постоянное рытьё отводных канав и в осень, и в снег, и в лёд. Уже нет никаких сил орудовать лопатой и постоянно таскаться в исполком, жилкомхоз, Водоканал и другие глухие структуры, которые живут своими интересами. По своей страсти к бродяжничеству и наблюдательности я теперь вижу, что интересы наших чиновников кинулись теперь за город, там сейчас разворачивается строительство дорог и коттеджей. Тупость и отчуждённость нашей системы достигла предела!

И старики мои никак не хотят переезжать в другое более безопасное место, говорят, мы здесь помрём. Это уже будет четвёртый дом, построенный ими собственными руками, считая со времени из высылки. Дом без коммунальных удобств, но они рады и этому после своей кочевой жизни.

А сегодня ещё назначен митинг и демонстрация. Поплетётся ли наш замордованный, уставший изверившийся народ на это мероприятие? С таким гадким настроением иду по улице и всем говорю: выходите все на демонстрацию! А в ответ вяло и безучастно: всё равно нас никто не слушает, никому мы не нужны!

— Сами себя послушаете — и то польза!

Дошла таким манером с вялыми препирательствами с жителями до ДК «50 лет Октября», именуемый в народе Полтинником. Там уже Перепёлкин — председатель клуба и ещё кое-кто вытаскивают громкоговорители и микрофон, вешают на стенды плакаты и лозунги, но всё это как-то скромно, всего на двух стендах.

До митинга ещё времени много, пройдусь-ка я до кинотеатра «Юбилейный», посмотрю, как там народ куда идёт и на что настроен. Подхожу к «Юбилейному», тут на площади возле стендов густо толпится народ. Сразу видно, что здесь поработал Лебедев, у него есть размах и старание в таких делах. И тут много знакомых по клубу лиц. Я говорю Филимоновой, девушке с прямой причёской из обесцвеченных белых волос, такая интеллигентная физиономия в очках:

— Что же это выходит: время митинга близится, здесь уже много народа собирается, а возле Полтинника пока никого кроме организаторов. Какое-то двоевластие намечается, а как же общая подготовка и кто будет речи говорить?

— Здесь народ уже традиционно привык собираться, и здесь удобнее проводить митинг, это место уже все знают, а там на отшибе. Здесь больше народа собирается, и мы знаем, что им сказать.

— Нет, я всё-таки съезжу в ДК и посмотрю, как там идут дела.

Но трамвай уже не ходит. Всё это совершенно не случайно: отмена трамвая, отведение под митинг окраины, за которой уже идут одни пустыри. Враги уже работают против нас.

Прихожу к ДК, по-прежнему там толкутся 3-4 человека. Я говорю Берекете — такой плотный, уравновешенный, флегматичный тип.

— Что же это получается? Народ собирается возле «Юбилейного» и наши из клуба говорят людям, что митинг будет уже в привычном для всяких сборов месте, а вы здесь на отшибе.

— Это провокаторы, они подкуплены для того, чтобы расколоть демонстрацию.

— Как провокаторы? А Лебедев?

Про себя я что-то плохо верю, чтобы такой человек как Лебедев окружил себя провокаторами. Не может быть, чтобы у него, в результате его бурного опыта правдолюбца не выработался нюх на провокаторов как у хорошей ищейки. И ни Филимонова, ни Сергей Сергиенко не похожи на провокаторов. Я ещё живо помню, как мы с Сергиенко ходили с агитацией и какие у него ясные системные взгляды на всё ныне происходящее, сходные с моими. Я ещё порадовалась, глядя на этого красивого умного парня. Это светлая голова, сейчас именно такие и нужны (уже потом я узнала, что власти предлагали ему хорошую должность, чтобы он только не занимался экологией и не смущал народ своей критикой коммунистов). Он ещё раньше нагляделся на своего папашу коммуниста-карьериста и много понял.

— Нам разрешили демонстрацию возле ДК, если мы переменим место, то это будет поводом разогнать демонстрацию и наказать организаторов, — поясняет Берекета.

— Тогда нужно ездить на машине (трамвай уже не ходит) между ДК и «Юбилейным» и созывать народ.

— Перепёлкин уже поехал с мегафоном.

Стали и сюда подходить люди. Уже скоро 2 часа, а толпа ещё небольшая. Завязался спор между устроителями, начали обвинять Лебедева и Сергиенко в том, что они идут против течения. И в таких препирательствах и выяснениях время текло почти до назначенных двух часов. Потом народ пошёл гуще и собралось человек 500.

Перепёлкин настроил микрофон и начал говорить со ступенек ДК. Подъехали председатель исполкома и секретарь райкома и ещё кто-то из властей, но народ встретил их прохладно. Председатель исполкома, поднявшись на ступеньки, хотел что-то сказать, но ему не дали слова.

— У нас регламент, ждите, когда Вам дадут слово.

И даже начали на них свистеть. А они стояли за кустами такие напряжённые, неуверенные, такие серенькие и скромные, какими они и были на самом деле, доведя наш район до разрухи и брожения. А народ всё подходил и заполнял площадь перед ДК. Милицейский наряд — по бокам — словом дело нешуточное.

И начали сменяющие друг друга ораторы расписывать фантастическую картину загрязнения воздуха в нашем районе. Химики говорили про выбросы хлора, сероводорода и всякой другой нечисти, которую из-за экономии на очистных сооружениях выбрасывают наши заводы. Врачи про новейшие искусственные, неизученные болезни, вызываемые неблагоприятной средой, с которыми неизвестно как бороться, потому что наше здравоохранение отстало от европейского лет на 50.

Специалисты с завода БВК раскрыли перед публикой секрет производства белково-витаминного препарата. В Европе и Америке нет таких производств, там на корм птице и скоту выращивают специальные кормовые культуры: кукурузу, сою и другие, а технологию БВК продают в третьи страны, которые вследствие своей отсталости и безхозяйственности не могут наладить нормальное сельское хозяйство, и в которых очень низкая цена отдельной человеческой жизни по причине той же социальной неустроенности и неразберихи. Публика с расширенными глазами слушала эти убийственные новости.

И как всегда бывает, в толпе явился некий чудак, поэт по фамилии Дорошенко и читал свои грустные стихи о любви к своей земле и о бесправии на ней. И как все настоящие поэты зачитался и забылся — и публика начала призывать его к сокращению.

Потом один пенсионер с хорошей ораторской дикцией и с жаром и страстью якобинца говорил о том, что дальше так жить нельзя. Если власти будут нас так надувать и вести за спиной двойную игру, то второй Карабах нам обеспечен.

Тут какой-то прокурор или зампрокурора попросил слова.

— Знаете ли вы, что такое Карабах? Это хорошо говорить тому, кто этого не видел, а мы по своей работе это видели. Карабах — это сожжённые дома, убитые люди, это страх и паника как на войне.

— Знаем, знаем, не хуже вас, но у нас нет выхода, нам всё равно погибать вместе со своими детьми.

Подошла от «Юбилейного» группа Сергиенко и тоже попросила слова. Сергиенко говорил толково и умно о том, что стыдно и невозможно жить по-старому.

И тут я порадовалась. Неужели я, прожив полжизни, настолько выжила из ума, что не могу отличить порядочного человека от провокатора? Лебедев — человек порыва и правды, и с кем попало не стал бы якшаться. Непохож и Сергиенко на раскольника и провокатора, вовсе не похож. Просто он смотрит дальше и глубже. Он грамотно увязывает экологические проблемы с социальными, то есть выявляет ту связь, которая есть на самом деле. Они с Лебедевым представляют собой более радикальную и левую мысль в перестройке всех сторон нашей жизни, а не только экологии.

Умеренные же в лице Перепёлкина, Альфреда, Крупатина и других, занимают ту позицию, которая раньше называлась «медленным шагом, робким зигзагом». Они хотят новые задачи проводить в рамках старой бюрократической казуистики и старого же страха: «Тише, мыши, кот на крыше»!

Но на публике так выходит, что левые говорят и действуют решительнее, толковее и короче, с наименьшим количеством слов и выглядят как бы грубее и проще. Умеренные же выглядят фразистее, увёртливее, трусливее. От красноречия Альфреда и его низкопоклонства перед властями и спесью от предоставившейся ему возможности как участника клуба общаться с разными профессорами и академиками просто пахнет элементарным отсутствием интеллигентности.

Воспитанные на трепотне, лжи и демагогии, мы давно уже забыли, что «для настоящей мудрости нет ничего ненавистнее мудрствования» (Сенека). Многие из нас ценят и восхищаются только непрерывностью болтовни, лишь бы оратор не останавливался. Отсутствие настоящей публичной жизни с её борьбой мнений, независимостью от догматизма и начётничества официального курса, убожество наших судов и адвокатуры, неразвитость наших общественных наук — философии, социологии, психологии, демографии и прочих, — гнёт пустопорожней казёнщины сильно обеднили нашу перестройку светлыми, широко мыслящими личностями. Нет у нас критической массы просветителей и борцов, а противная сторона сильна, многочисленна и агрессивна.

Сейчас Лебедева опять травят, ущемляют, придираются к нему по работе по всяким пустякам и изводят чисто формальными придирками. И Перепёлкин с Альфредом Павленко отмахиваются от него, как от назойливой мухи. Будь тих, сдержан, соблюдай все мельчайшие формальности, не высовывайся на работе — и тебя никто не тронет.

Совсем это не та мораль, которая может взломать лёд застоя. Сейчас они просто упиваются своими добродетелями и своей примерностью пай-мальчиков. Место митинга они-де соблюли, никаких броских ярких плакатов не вывешивали, ничего лишнего не говорили в адрес райкомовцев, которые взялись курировать клуб — ну прямо чистейший и мудрейший синедрион да и только! А Лебедев-де невыдержанный экстремист, который попался на удочку провокаторов.

В странах цивилизованных экстремистами называют людей, которые преследуя свои цели, прибегают к насильственным методам: бросают бомбы, взрывают, стреляют, убивают и прочее, а не тех людей, которые смело высказывают всю правду до конца. И нам нужно придерживаться общечеловеческого языка и дальше уходить от этой трусливой тоталитарной сталинщины — азиатщины и отдавать дань молодым и смелым.

Очень меня покоробила сцена, когда Лебедев подошёл к столу с какими-то бумагами и стал доказывать, что его на работе преследуют именно за участие в экологических акциях, за сбор разоблачительного материала по загрязнению среды, а Перепёлкин даже на взглянул на эти бумаги. Лебедев закрыл папку и сказал:

— Всё, я от вас ухожу и больше никогда не приду.

Лебедев занимается живым делом, а эти только трепотнёй, да согласованием и переговорами с власть имущими.

Если более или менее внимательно приглядеться к нашей истории, то факты группируются не в пользу нашего прорыва и ускорения. Мы уже около 80 лет изгоняем из нашей жизни такие нужные и полезные для выживания любого общества чувства, как чувство справедливости, личной ответственности за всех и каждого, солидарность, изгоняем из своего обращения простую человеческую мораль, заменяя её застойной пескариной премудростью.

И эта трусость и умеренность, выгодная только для властей, потом выходит нам из другого бока нравственным одичанием и отсталостью в экономике, науке, просвещении, культуре и всех остальных сторон нашей жизни, формированием системного застоя.

Враг нашего прогресса недальновиден, но силён и хитёр, все 24 часа в сутки он только и занимается самой примитивной, утробной и нетворческой задачей — любой ценой удержаться у власти. А все эти вышедшие из тьмы энтузиасты и печальники о народе и земле русской, как правило, бедны и ограничены во времени, в средствах, скованы борьбой за выживание и мало ещё представляют себе громадность и сложность задачи укрощения этого тоталитарного Левиафана. И чем кончится вся эта нынешняя неравная борьба — одному Богу известно.


19 октября

У меня сейчас такое настроение как в 1964-от году, когда я раскопала, чем занимается наша психиатрия, и сделала верный вывод, что это ничто иное, как подпольное продолжение нашего Гулага. Мне стало жутко и страшно за человека. И ещё когда я благодаря поездке в Москву поняла, что эта система организована и освящена свыше, как и репрессии при Сталине, мне стало ещё жутче. И стало мне ясно, что я лишь малая песчинка в этой государственной мясорубке. Благодаря этому знанию я могла бы лично миновать эту режущую часть мясорубки, создать для себя какой-нибудь автономный островок. При моём уме и внешности всё это было вполне осуществимо. Но совесть меня удерживала идти по этому бездумному мещанскому пути. И потом уже что бы я ни сделала в масштабах личного шкурного спасения, душа моя уже навсегда осталась сдвинутой с места, и нельзя было задвинуть её назад в темноту. Сознание нашего застоявшегося рабства с его непредсказуемыми последствиями в наш стремительный атомный XX век уже ничем не вытравить из моей головы!

Это личное открытие рабовладения как организованной государственной системы было непереносимо для моего сознания, для всего моего внутреннего свободолюбивого существа. Оно горело во мне, обжигало, пекло; горела и томилась вся душа и вся плоть, даже не в переносном, а в буквальном смысле.

Никогда я не испытывала особых иллюзий насчёт нашего «светлого будущего». Выросши среди репрессированных, я не была наивной комсомолкой, как большинство моих сверстников. А в школе в Душанбе уже в 9-10 классах у нас почти все учителя как на подбор были из репрессированных, побывавших в Магадане, на Севере и многое говорили нам такое, о чём не прочтёшь в книгах. Но одно дело знать, а другое дело — встретиться с этим самым Гулагом лицом к лицу.

Внутри меня от шока, от открытия, что я живу в гнилом датском королевстве, которое тащится по краю пропасти, стало усиленно возникать какое-то брожение и горение, переходящее в горячку нервов и клеток всего организма. Стала часто держаться подозрительная температура 38.2-38.4 °С, которая постепенно перешла в сердечно-сосудистый ревматизм, с которым потом при нашем тощем здравоохранении пришлось бороться самостоятельно. И эта неравная борьба и поездки на лечение в Грузию хоть как-то отвлекали меня от чувства одиночества и разъедающей горечи прозрения.

И теперь я чувствую ту же самую горячку и ту же обречённость, но только в ещё большем масштабе. Теперь около меня обнаружилось много таких же рабов, как и я. И мы вместе стоим на краю пропасти. И если я на себе давно уже поставила крест, то не имею права ставить этот крест на детях и ещё не родившихся младенцах!

Мои сомнения и мечтания можно только в отдаленной степени сравнить с сомнениями и поисками Алёши Карамазова. Не то время, не те масштабы. Мы уже вышли на статистику эсхатологии. Меня всегда поражает, что стиль Достоевского по старинке называют фантастическим реализмом. Да нынешняя жизнь куда фантастичнее реализма XIX века!

Само собой как-то вышло на нашем общем отсталом фоне, что это бледное малокровное заклинание зверя шестидесятниками прошло мимо меня. Мне уже было больше по душе слушать по ночам по закордонному радио близкие мне идеи и мысли Сахарова и Солженицына и других людей с правильно устроенными мозгами.

Сейчас мы опять стоим перед той же нерушимой и глухой бюрократической стеной. Криминальная история с базудином опять всколыхнула мои прежние опасения относительно непредсказуемости нашей жизни. Немцы из ФРГ кончили монтировку завода. В частных беседах с нашими рабочими они говорят: оборудование на заводе закуплено 12 лет назад, по всем европейским меркам оно уже устарело морально и физически. При пуске завода не исключён взрыв, как в индийском Бхопале, где погибло много людей. — Русский Ванька сам себя уничтожит, — смеются немцы!

И ещё приходила в наш клуб одна молодая воспитательница из детского сада и сказала, что им в садик завезли противогазы и они должны обучать детей надевать их на свои головёнки. Она ошарашена, и не знает, что им делать, и потому пришла в клуб за советом.

Дальше этого уже идти некуда! Значит, наш Чернобыль фактически запланирован! Когда с захлёбом без конца передавали бодрые сводки о досрочном пуске ЧаЭС — очередной великой стройки, меня коробило от этой шумихи. Атом — дело серьёзное, тут нужны осмотрительность, неспешность, методичная чистая работа. А такая лихая крикливая пропагандистская атмосфера, как вокруг Днепрогэса 30-ых годов, вызывала во мне смутное недоверие и иронию. И нам в нашем районе запланировали малый Чернобыль, и мы не должны его допустить!

Вечером иду в клуб. Встречаю уже много знакомых лиц. Если не видеть этих неравнодушных, думающих об общей пользе людей, то совсем изверишься в человеке, имея дела с одним обывателем, который думает тихо, чувствует тихо и умирает тихо.

Потом подходит какой-то самоуверенный пижонистый тип с самой заурядной внешностью. В молодости я любила таких осаживать. И тут думаю: нужно приглядеться и сбить с него спесь. Оказалось, что это директор химзавода «Каустик» и заодно ненавистного нам базудина. Пришёл он по приглашению клуба. Стали у него допытывать, как идут дела с пуском базудина. Он говорит, что в настоящее время строительство базудинового цеха приостановлено, ждут решения Совета Министров, а Совет ждёт, когда улягутся людские страсти.

Стали у него допытываться: а каково ваше личное отношение к базудину. Похоже, что он не имеет этого личного мнения, а как-то деревянно и настойчиво повторяет: я бы наладил производство, базудин должен быть пущен.

— А люди? А митинги, а волнения, а здоровье людей и детей? Это вас не волнует?

— Мне скажут прекратить производство — я прекращу, а сейчас Агропром требует — и я должен выполнить задание, а вы мне мешаете.

— А что, у Вас нет личного отношения к этой проблеме? Что, у вас детей что ли нет и вам жить надоело? А если подойти к этому вопросу чисто по-человечески?

Пытались и так и эдак подобраться к нему и выйти на доверительный тон. Альфред по своему пристрастию к многоглаголанью развёл такую дипломатию, ну просто как пэр в английском парламенте. Директор ни в какую, стоит на своём и твердит жёстко и одномерно как робот:

— Я бы открыл базудин.

— А если что случится, Вам же расхлёбывать.

Но он будто и не слышит этого вопроса. Так и расстались на пустом месте.

Вся эта чиновничья рать, живущая по указке из Москвы, очень мне напоминает деревянных солдат Урфина Джюсса. В том-то и дело, что люди, сделавшие карьеру, живут собственными интересами и одним днём. У директора квартира в городе, а зарплата здесь, подавай ему чины и зарплату хоть вместе с самим дьяволом! Такие люди из личных выгод разорят самую богатую империю! Жёсткие одномерные технари, чёрствые, механические, честолюбивые, алчные, наступающие на свои подспудные чувства и не считающиеся с чувствами и желаниями других!

И не мудрено, что сейчас среди чиновников в обращении к народу принято говорить: поменьше эмоций и побольше разума. Потому что эмоции, то есть чувства, древнее и глубже любой логики, они покоятся, прежде всего, на чувстве родового самосохранении, а отколотым от вековой глубины лукавым, честолюбивым эгоистическим разумом люди много чего натворили. Вечный человеческий тип Наполеончика! Такие-то самовлюблённые, не желающие видеть дальше собственного носа наполеончики и подвели Россию к пропасти! Сейчас их особенно много повылазило наверх.

Говорят, что во всех наших бедах виновата система. Почему же система не заставила быть рабом Солженицына, Сахарова? Или тысячи других простых людей, которые как трудолюбивые пчёлы делают свои полезные и нужные для всех дела: пашут, сеют, льют металл, добывают уголь, нефть, кормят и содержат всю эту хищную верхнюю орду.

Тут не система, тут вечные вопросы и вечная борьба Ормузда с Ариманом, борьба света с тьмой, борьба Добра со Злом.

От таких людей, как этот настырный директор, пахнет не системой, а серой, как от чертей. Они способны на земле учредить ад, лишь бы там нашлось им тёплое местечко. Фатализм системы — это самая выгодная и убогая для ленивых умов философия.

Достоевский, по-моему, очень правильно и очень вовремя обобщил весь накопленный духовный опыт человечества, сказав, что в человеке Дьявол с Богом борются, и что если Бога нет, то, стало быть, всё дозволено.

Я всегда говорила и буду говорить, что в основе нынешнего системного застоя лежит не застой в экономике, отсталость в технологиях и прочем, а застой в культуре, в просвещении, в нравственном воспитании, застой в нашем духовном мире.

Именно выбив из-под ног народа вековой культурный слой, выхолостив всю историю, промыв мозги агитками о «светлом будущем», бюрократия и её слуги, подобно компрачикосам, начали перекраивать лицо народа, его душу, его отношение к ближнему, к труду, к миру, омертвлять и сокращать его запас пассионарности, который жил в нём от сотворения Адама, и превращать его в бесчувственное нерассуждающее исполнительное быдло!

Такие островки, где народ встаёт с колен, сейчас особенно нужны и отрадны, чтобы не задохнуться в дерьме, чтобы выжить и не повеситься от тоски или запить, что сейчас многие и делают.

Возвращаясь из клуба домой, я взглянула на небо и поразилась его необыкновенной красоте: сказочный тёмно-синий шатёр простёрся над головой и на этом шатре, как на празднике, чистые, незамутнённые ни единым облачком сверкают все звёзды и созвездия, какие только сверкали до возникновения этой поганой разодранной человеческой цивилизации. На такое великолепие можно только взглянуть, но любоваться им долго невозможно. Слишком горько, слишком тяжело даётся это удовольствие. При сравнении мира божьего с человеческим свинарником такие приходят в голову безысходные, отчаянные, отравленные мысли, что в пору бежать вон или утопиться.

Зачем мы убого и трусливо называем наше время перестройкой, когда нужно трезво и мужественно назвать его затяжным кризисом со всеми вытекающими из него последствиями? Назвав вещи своими именами, можно браться за что-то всерьёз. Это было бы умно, трезво и мужественно, а не убаюкивать истрёпанный, забитый морально и физически народ сказками о перестройке, которую никто не видит, как платье голого короля.


16 ноября

Последнее заседание клуба «Экология» напоминало бурлящий котёл, из которого уже начало выливаться содержимое. Как бы почувствовав какую-то беду, явились почти все члены клуба. Обычно человек 5-7 бывает постоянно, а остальные приходят и меняются от заседания к заседанию. А тут пришли почти все сразу, загомонили, заволновались и навалились на кучу экологических проблем.

Глушков Василий Иванович начал излагать свой материал по 6-му цеху завода «Каустик». Оказывается, что более экологически чистый мембранный метод будет введён не раньше 2000 года, а до этого, как и раньше будем мириться с загрязнением воздуха и сточных вод ртутью.

По базудину и того хуже, поскольку при покупке оборудования в ФРГ было сэкономлено на материале очистных сооружений, то отходы от производства — ядовитые соли, которые при безотходной технологии должны были пойти на другие звенья замкнутого цикла, решили закачивать в подземные пласты. Геологи на это варварство не дают разрешения.

Потом выступила корреспондентка журнала «Природа и человек» Шутова. Вместе с Шутовой прошлись по всем экологическим проблемам нашего региона.

Кроме химических производств выплывают ещё неразрешённые проблемы по каналам Волго-Дон-2, Волга-Чограй, высыхание Волго-Ахтубинской поймы, загрязнение заводскими отходами земель села Цацы, Дубового оврага и т.д. В результате вырисовывается довольно мрачная картина медленной деградации некогда цветущего региона: загрязнение воздуха и почв, недостаток продовольствия и внушительные цифры по заболеваемости и смертности людей.

Опять всплыла роль заводов БВК не как объектов, нужных в народном хозяйстве, а как продукт безмозглой политики, когда, разорив деревню и выжив с земли крестьянина, правящий класс вместо здоровой натуральной пищи пытается подсунуть народу неисследованные непредсказуемые продукты химии, которыми сами не пользуются. Таких БВК уже несколько по нашей стране и везде народ протестует и волнуется.

Решили просить помощи из Москвы, поддержки учёных, писателей. Но Шутова говорит, что нужно рассчитывать только на свои силы. Она ездила по стране и всюду видела одно и то же: разрушительные плоды безмозглого, бесконтрольного хозяйствования из кабинетов, недостаток продовольствия и общее недовольство населения.

Повсюду: в Прибалтике, в Белоруссии, на Украине, в Казахстане, в Азербайджане, в Киришах, в Астрахани, в Томске, в Хабаровске и т.п. народ волнуется и восстаёт. Пока всё это сопротивление выливается в митинги и демонстрации, а какой характер эта борьба примет дальше — никто не предскажет.

От такой мрачной картины все в зале сидели возбуждённые, прибитые к скамьям тяжестью и ужасом надвигающейся катастрофы. Даже у Надежды Бединой, всегда жизнерадостной и улыбчивой, лицо побледнело, её живые глаза потускнели и она стала твердить: Нужно немедленно ехать в Москву, немедленно в Москву, у меня уже билет куплен.

Тут напомнили Альфреду, почему он тянет с письмами-обращениями в ООН и в Хиросиму. Видно, что кто-то за кулисами держит его за хвост. И ещё повадился ходить на наши заседания секретарь райкома некто Карпыч, вроде бы демонстрирует единение партии и народа, а на самом деле выслеживает, откуда идёт опасность для нашей «руководящей и направляющей». И вид у него подходящий для маскировки: небольшого роста, на голове светлые пушистые кудерьки, светлые же глазки — ну сущий ангел! Но только, наверное, из тех, которых Господь в своё время низвергнул с небес нам на пагубу и соблазн схождения с пути истинного.

Короче, все уже поняли, и до самых трусливых дошло, что обстановка в нашем районе день ото дня накаляется. Тут мне вспомнился Лебедев, который предлагал ещё весной сделать протест массовым, а клуб затянул его до поздней осени, рассчитывая на какую-то парламентскую борьбу в стране, где ни путного парламента, ни настоящего местного самоуправления, ни независимых профсоюзов и т.п. — абсолютно ничего из того, что трудящимся в западных странах позволяет вести борьбу за свои права мирным и легальным способом.

Кроме эсхатологического разгула тёмных неконтролируемых сил, выросших во тьме тоталитарного режима, у нас ничего нет. Всё жизнеспособное, свободное от оков, культурное, цивилизованное нам придётся ещё отвоевать, а, может быть, и сильно выстрадать. Словом, всё складывается как в одном анекдоте о Ленине, в котором он оставил записку на полях нынешней газеты «Правда»: «Я в разливе. Всё нужно начинать сначала».

Часто я задумываюсь над этим парадоксом: Россия до революции была нищей без индустриализации, без техники, а сейчас опять впала в отсталость и нищету с помощью техники. То и дело наблюдаешь в жизни, как техника не создаёт, а разрушает. Почему одна и та же техника обогащает людей в условиях, например, американской фермы и разоряет людей, разбивает дороги, запахивает пастбища, разрушает плодородие земли в условиях наших колхозов???

Да потому, что американский фермер один день в неделю посвящает Богу. А у нас, раз Бога нет, стало быть, всё дозволено. Религия говорит, что все люди — братья и имеют одного общего предка. Через все религиозные догмы сохраняются азы человеческого общежития, азы культуры. А нас языческая стихия отнесла в другую сторону. Большинство высших чиновников в тайне про себя считают, что они очень умные и удачливые, что только личный ум и личные достоинства возвысили их над остальными людьми. А остальная масса в их языческом представлении — это существа низшие, рабы, которых нужно держать в повиновении. Таких откровений за кулисами в молодости я слышала немало.

Рабовладельческая языческая психология — вот что развратило и вывернуло нас наизнанку. Отрицание религии, отрицание ценности и неповторимости каждой человеческой жизни, вытравливание тысячелетиями нравственных аксиом, высокомерие и двойная мораль верхов, нищета и опустошённость обкраденных и угнетённых низов — вот что превращает ныне Россию в заколдованную замороженную империю застоя и зла.

Раньше я думала, что моя декабристская позиция, мой упрямый независимый нрав, моё внешнее и внутреннее неприятие застоя, моё аристократическое презрение ко всеобщему воровству и растащиловке — всё это смешной атавизм, пережитки немодного в мещанском обществе байронизма, одинокое чудачество последних могикан, вообще литературщина. И те, что где-то далеко от меня стоят на этой же позиции неприятия — всё это, главным образом, поэты, писатели, в общем, одинокие отшельники, словесники, заклинатели зверя. Всё это со временем исчезнет как редкая порода животных, и покатится народ в новую жизнь и в новую мораль или небытиё Апокалипсиса!

Теперь на волнах перестройки, вынесших наверх массу недовольного люда, я ясно вижу, что это была не блажь, не гордыня, не душевное заболевание, как мне однажды заявила Чистякова-Баронова (получив в ответ уничижительно-презрительный взгляд вольного индейца), а совершеннейшая необходимость, чтобы элементарно выжить всем, не выродиться в отмирающее племя двуногих шакалов.

Но только сейчас эту необходимость по-прежнему очень трудно вписать в нашу дикую действительность. Вместо реальной перестройки идей приходится заниматься перетягиванием каната с разными нехотяями и недоумками, ретроградами, прохиндеями, рождёнными ползать по жирной грязи.

Мечтали мы, экологи, о многом: взять под свою крышу дендрарий, освоить заброшенный питомник, заняться разведением всяких саженцев и рассады, превратить наш задрипанный район в цветущий парк и тому подобные перестроечные задумки. Но пока из этого ничего не вышло. И дендрарий и питомник держат в своих лапах чиновники, они уже наладили рядом с дендрарием строительство шикарных коттеджей — быстро перестроились на беззастенчивую новую волну воровства.

А затевать что-то другое — на это у нас нет ни средств, ни возможностей. Мы все — советские нищие, все живут на скромную зарплату или пенсию. Куда податься бедному крестьянину? Поживём — увидим.


В НАЧАЛО

ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Вера Гончарова

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие новости  другие новости   
Дополнительные ссылки

ТЕМЫ:

  • Власть (0) > Манипуляции (0)
  • История (0) > Советский период (0)
  • Нравственность (0)
  • Общество (0) > Акции протеста (0)
  • Общество (0) > Гражданское общество (0)
  • Общество (0) > Оппозиция (0)
  • Общество (0) > Проблемы демократии (0)
  • Социализм (0) > Застой и ностальгия (0)
  • Социализм (0) > Менталитет (0)
  • Социализм (0) > Преступления (0)
  • ПУБЛИКАЦИИ:

  • 18.10.2020 - «НОВИЧОК» КАК МЕЖДУНАРОДНЫЙ СИМВОЛ РОССИИ
  • 17.10.2020 - СВОБОДА И ВИРУС
  • 16.10.2020 - ЕЩЁ БОЛЬШЕ УКРЕПЛЯЮЩЕЕСЯ САМОДЕРЖАВИЕ…
  • 15.10.2020 - ПРЕСТУПЛЕНИЯ РЕЖИМА ПРОДОЛЖАЮТСЯ
  • 15.10.2020 - СВОБОДА, ЭКОНОМИКА И ВИРУС
  • 14.10.2020 - РЕГИОНЫ РОССИИ: НЕРАВЕНСТВО ВОЗМОЖНОСТЕЙ
  • 14.10.2020 - ЧТО МЫ НАЗЫВАЕМ ВЛАСТЬЮ?
  • 14.10.2020 - ИНТЕРВЬЮ НАВАЛЬНЫХ У ДУДЯ
  • 13.10.2020 - ОКАЗАТЬ ПОДДЕРЖКУ СЕМЬЯМ С ДЕТЬМИ-ИНВАЛИДАМИ
  • 13.10.2020 - ОТ «ДИКТАТУРЫ ВОЖДЕЙ» К «ДИКТАТУРЕ РЕФЕРЕНТУРЫ»
  • 13.10.2020 - СУТЬ ПРОИСХОДЯЩЕГО В КИРГИЗИИ И КАРАБАХЕ
  • 12.10.2020 - ОТЧЁТНО-ПЕРЕВЫБОРНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ ВОЛГОГРАДСКОГО «ЯБЛОКА»
  • 12.10.2020 - НЕВЕРОЯТНО ДЕШЁВАЯ ЖИЗНЬ
  • 12.10.2020 - ЧЕКИСТОКРАТИЯ ПУТИНА И ЛУКАШЕНКО
  • 11.10.2020 - ОБРАЩЕНИЕ К ПРЕЗИДЕНТУ РОССИИ
  • Copyright ©2001 Яблоко-Волгоград     E-mail: volgograd@yabloko.ru