Волгоградское региональное отделение Российской Объединённой Демократической Партии "ЯБЛОКО" 
 
Официальный сайт
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Назад на первую страницу Занести сайт в Избранное Послать письмо в Волгоградское Яблоко Подробный поиск по сайту 18+

Всем, кому интересна правда

ЯБЛОКО
nab
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
   
ВЕКОВАЯ МЕЧТА РОССИИ!
ПОРЯДОК ПОДСЧЁТА ГОЛОСОВ
ВОЛГОГРАДСКОЕ «ЯБЛОКО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВИДЕОМАТЕРИАЛ «КОПИЯ ПРОТОКОЛА» В ПОМОЩЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ ВЫБОРОВ
СУД ПО ИСКУ "ЯБЛОКА" О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ В ВОЛГОГРАДСКУЮ ГОРОДСКУЮ ДУМУ
ГРИГОРИЙ ЯВЛИНСКИЙ В ВОЛГОГРАДЕ
новое на сайте

[31.12.2010] - ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕАЛЬНО ИЗМЕНЯЕТ МИР

[20.12.2010] - «БРОНЗОВЕТЬ» В «ЕДИНОЙ РОССИИ» СОВЕРШЕННО НЕЧЕМУ И НЕКОМУ, ОНА МОЖЕТ ТОЛЬКО ЗАГНИВАТЬ И РАЗЛАГАТЬСЯ

[22.04.2010] - РОССИЯ - МИРОВОЙ ЛИДЕР В РАБОТОРГОВЛЕ

рассылка
Подпишитесь на рассылку наших новостей по e-mail:
наша поддержка

российская объединённая демократическая партия «ЯБЛОКО»

Персональный сайт Г.А. Явлинского


Природа дороже нефти

Help to save children!
Фракция «Зелёная Россия» партии «ЯБЛОКО»

Современный метод лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения

Александр Шишлов - политик года в области образования

Московское молодёжное "Яблоко"

За весну без выстрелов

Начало > Новости > Публикация
Новости

[13.01.2014]

ИСТОРИЯ СТРАНЫ ЧЕРЕЗ ИСТОРИЮ ЖИЗНИ

Георгий МИРСКИЙ: заслуженный деятель науки, политолог, главный научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений РАН, доктор исторических наук на радио "Эхо Москвы"

С.КОРЗУН – Всем добрый вечер! Гость мой сегодняшней программы: Георгий Ильич Мирский. Гляжу на вас и удивляюсь вместе с Ильей из Ярославля, присоединяюсь к Илье в его вопросе: «Честно говоря, очень удивился, когда узнал, что вам 87. Выглядите намного моложе. В чём секрет бодрости?». Глядя на вас так и подумаешь: каждый день спортзал, у вас ещё английский такой тип «лорд Мирский».

Г.МИРСКИЙ – Вы знаете, это не моя заслуга, а бога, который создал меня, и, видимо дал мне такую крепость. Но, если я чем-то и способствовал своему долголетию, то, я думаю, это тем, что в жизни я почти не испытывал тех чувств, которые подрывают здоровье человека и укорачивают его жизнь. Это прежде всего зависть — я никогда никому не завидовал: во-вторых, это ревность — ну, конечно, ревность бывала в жизни, без этого нельзя, но мне так повезло в жизни, что очень мало мне приходилось в жизни ревновать кого-то; и третье — это комплекс неполноценности, это ощущение, что тебя затирают, что тебя недооценивают, что ты не востребован, что тебя не любят и так далее. Человек, если себя в этом убеждает, то это очень тяжело! Вот, у меня этого никогда не было, я всегда считал, с какого-то времени, по крайней мере, что у меня всё получится. И я думаю, что я попал туда, куда нужно было, на свою колею, как говорится. Поэтому я считал, что я на своем месте, я хорошо делаю своё дело!

С.КОРЗУН – Вы же сами выбрали свою судьбу. Я помню историю — вы её рассказывали — о том, как, поработав и разнорабочим и шофёром и санитаром в военные годы, вы решили, что от физического труда надо держаться подальше, и вполне сознательно наметили себе международную как бы, карьеру.

Г.МИРСКИЙ – Получилось ведь как? Месяц январь для меня — юбилейный месяц. 31-е число — годовщина начала моей трудовой деятельности. В возрасте 15 лет я пошёл работать грузчиком…

С.КОРЗУН – Это же сколько? 72 года…

Г.МИРСКИЙ – 72 года, моей трудовой деятельности ровно 72 года. Вообще-то моя основная рабочая специальность — и в трудовой книжке это указано — шофёр. И мой водительский стаж 68 лет. Тоже таких мало, конечно.

С.КОРЗУН – И до сих пор за рулём, кстати?

Г.МИРСКИЙ – Да, могу водить машину, даже без очков. Но, конечно сейчас не то! Не так давно я читал студентам — я выступаю в Высшей школе экономики — и в последний раз я им сказал: «Между нами разница в возрасте почти 70 лет, и, глядя на меня, вы можете испытывать прилив такого энтузиазма, мобилизовываться воодушевлением, что столько вам ещё может предстоять десятилетий!». Я считаю, что я выполняю такую социальную миссию таким образом.

Но, вообще-то, я хотел в детстве стать моряком. Я поступил в военно-морскую школу, кончив 7 классов. Но, когда гитлеровские войска уже подходили к Москве, спецшколу эвакуировали на восток, в Сибирь. Я решил остаться, потому что я был вдвоём с матерью, отец у меня умер за год до этого, в 40-м году. Я остался, и как раз увидел эту знаменитую панику в Москве, как начальство драпало: и полковники, и генералы и всякие начальники драпали сломя голову из Москвы! И, слава богу, немцы тогда не высадили десант — неизвестно, что бы ещё было. Так что этот день я запомнил — никакой власти не было в городе! Но меня чуть не вызвали с матерью из Москвы к чёртовой матери.

Дело в том, что моя мать русская, она родилась в Смоленске и бабушка русская, но бабушка в Смоленске вышла замуж за преподавателя гимназии латыша, лютеранина. Сама, значит, стала лютеранкой. До революции не было в документах национальности, а было вероисповедание. И потом, когда после революции оформляли первые документы, раз лютеранка, значит немка — ну и написали. Тогда же все готовились к мировой революции, какая разница — какая национальность? Кто бы мог подумать, что спустя 20 лет за это будут высылать.

С.КОРЗУН – То есть, русскую маму записали немкой.

Г.МИРСКИЙ – У меня паспорта ещё не было, я маленький был, а бабушку и её сестру выслали в Казахстан, они тут же умерли, конечно. И мать приходит, помню, показывает мне паспорт, там написано: место жительства Казахская ССР, Карагандинская область. Понимаете? И я стал уже готовиться, и вся моя жизнь пошла бы совершенно по-другому. Но дело в том, что через год после смерти отца мать вышла замуж за Сергея Петровича Иванова. Он был командир запаса и член партии. Он пошёл в милицию, просто поручился своим партбилетом за неё. Редкий случай, наверное, но её оставили, переменили паспорт. А его отправили на фронт и тут же убили, царствие ему небесное. Вот так я остался в Москве.

Но тут наступила эта зима страшная. Я всегда говорю, что это бог наказал Гитлера за то, что он на нас напал, потому что такой зимы, сколько я живу на свете, не было вообще! И всё сразу вышло из строя: отопление, канализация, электричество. И надо было, чтобы печку ставить, расплачиваться карточками. Работать надо идти, я пошёл грузчиком — это первая моя была работа.

С.КОРЗУН – Ещё о родне из Вильнюса скажите.

Г.МИРСКИЙ – Всех моих родных по отцовской линии в том же самом месяце в октябре гитлеровцы уничтожили. Но это я уже узнал потом, спустя много лет. Тогда, что я мог знать? Отец никогда в жизни не говорил, что у него какие-то родственники за границей. В те дни Сталин сказал: «Ещё полгода, может быть, годик и гитлеровская Германия рухнет под тяжестью своих преступлений». А потом оказалось, что не годик… И я поступил санитаром в госпиталь здесь, возле Басманной. Ранены привозили с фронта в основном из-под Ржева. Я убедился в том, что не было ни одного, кто был бы на фронте больше 5 дней — либо ранен, либо убит. Я всё время с ними беседовал — они всего на несколько лет старше меня были — и все говорили одно и то же: «Поле белое, мороз 20 градусов, у немцев всё пристрелено — немец кладёт мины в шахматном порядке, и мы, значит, бежим вперёд». Я говорю: «За родину, за Сталина?». Они говорят: «Да, что ты? Газет начитался? Единственно, что орали все — «ура!» И матом сплошным, и больше ничего!». А потом слышно на поле только: «Мама, мама! Санитар, помогите!» — вот, и все звуки. Какое там «за Сталина»…

Вообще, надо сказать, что это миф, что все так безумно любили и обожали Сталина. Я думал, что я сквозь землю провалюсь, когда при мне уже потом, когда я работал слесарем-обходчиком тепловых сетей, сварщик крепким русским матом обложил Сталина в присутствии рабочих, и все одобрительно закивали головами… Я же был октябрёнком, пионером, господи — советский мальчик! Потом я только понял: это всё были бывшие крестьяне, прошедшие коллективизацию…

С.КОРЗУН – Мысли-то не возникло — пойти сказать кому-нибудь?

Г.МИРСКИЙ – Нет, ну что вы?! И, кстати, среди рабочих стукачей не было. Никто ничего, нет-нет. Но я просто было поражён! Потом они мне рассказали, как их жизнь вся была разрушена этой коллективизацией, и что случилось потом. Я пять лет был в рабочем классе, можно сказать. Я вам скажу, что за все пять лет я не встречал ни одного рабочего, который бы хоть одно тёплое слово сказал о советской власти, ни одного! Не то, что они были за немцев — избави бог! — все горячо болели за то, чтобы мы победили, все ликовали, когда Киев освободили. Понятно, что это была война против врага, который захватывал Россию. Народ воевал не за сталинские наркомы или колхозы, а за Россию! Конечно, все были патриоты! И все говорили: «Вот, закончится война, и союзники заставят ввести у нас свободную торговлю и вольный труд!». Все об этом говорили.

С.КОРЗУН – То есть, чисто буржуазные идеи в социалистическом государстве?

Г.МИРСКИЙ – Да-да. А, что касается отношения к Сталину, я вам скажу: Сталин — это была часть жизни. Так же, как весна сменяет зиму, утро сменяет ночь. Сталин был как солнце на небе — чего его было любить или не любить? Он существовал как часть жизни, поэтому, когда он умер — я перескакиваю вперёд, — я не видел, чтобы кто-то страшно рыдал. Да, ничего подобного: все были в абсолютном недоумении и остолбенении — как, вообще, жить?! Как без Сталина можно жить?!

С.КОРЗУН – Солнце закатилось.

Г.МИРСКИЙ – Солнце закатилось! Вот, какое было отношение.

С.КОРЗУН – А к Ленину, интересно, какое было отношение в то время, в 40-е годы — вспоминали его?

Г.МИРСКИЙ – Нет, был миф. В основном было так поставлено: Сталин — это Ленин сегодня. Все! Ленин — это дело прошлое. Вот, сейчас — Сталин. И, действительно, отношение было совершенно другое. И уже после работы санитаром я очень многое понял, понял, что нельзя верить тому, что пишут. Ну, понятно, что во время войны все врут, всегда, в любой стране, в сводках. Но такой разницы между тем, что писали в газетах и тем, что я потом узнал, творилось на фронте, и какое было отношение к людям, и сколько погибало людей, просто потому, что нужно было к такому-то числу взять такой-то посёлок или такую-то высоту…

У меня был знакомый Анчишкин — давно покойный академик. В время войны он был комиссаром корпуса. Он немножко свихнулся — у него голова пошла не туда, потому что однажды — это было в Смоленской области в разгар войны — прибыла с востока дивизия свежая кадровая. К этому времени уже кадровых не было, осталось 8% от кадровых частей уже в конце 41-го года. 3 миллиона в плен попало и 8% всего осталось. А тут здоровые ребята — кровь с молоком. Штурмовали какую-то высоту или деревню, и эта дивизия её взяла. Но от неё осталась к вечеру одна треть! «Я, как посмотрел на это, — мне Анчишкин рассказывал, — у меня с головой что-то случилось». Об этом даже говорить-то страшно!

С.КОРЗУН – Георгий Ильич, я хочу понять, как вы с таким настроем, зная много об этой власти, всё-таки пошли учиться, скажем так, в идеологический вуз?

Г.МИРСКИЙ – Сейчас я вам скажу. Я работал несколько месяцев в госпитале. Потом я работал два года слесарем-обходчиком тепловых сетей — там как раз мне всё и рассказали бывшие крестьяне о том, что такое советская власть. А потом уже я был призывного возраста, я пошёл подавать заявление в военкомат добровольцем пойти. Мне сказали: «Ты работаешь в Теплосети, все работники Теплосети — это военнослужащие МОП (московской противовоздушной обороны). У тебя бронь — иди гуляй!». Так что добровольцем у меня ничего не получилось. Я до конца войны уже там оставался, прошёл спецподготовку, стал ротным минометчиком. В конце войны, когда к нам поступили новые грузовики, меня послали на трёхмесячные курсы шоферов.

С.КОРЗУН – Это как раз основная специальность, про которую вы говорили.

Г.МИРСКИЙ – Основная специальность. Я всегда после этого так и говорил, что в случае чего…. Вот, представьте себе 68-й год, вторжение в Чехословакию, наши войска вошли в Прагу. Утром мне звонит секретарь парткома покойный Дима Петров. А я был членом парткома института, где я сейчас работаю — Института мировой экономики и международных отношений. И вот он говорит: «Днём будет митинг. Райком дал указания, приходи, все члены парткома должны выступить». Я говорю: «Дима, я не то, что не выступлю, я вообще не приду». Он говорит: «Ты что, старик?». Я говорю: «Да, я не приду. Что хочешь, то и объясняй, кто будет спрашивать. Я голосовать, одобрять то, что произошло, не буду, вот и всё!». Такая пауза была. Он мне говорит: «Ну, слушай, это не честно. Думаешь, мне приятно, что ли, и другим ребятам?». Я говорю: «Знаешь, что, Дима, когда ты согласился быть секретарем парткома, ты согласился хлебать дерьмо полной ложкой, вот и хлебай, а я не приду, вообще!».

С.КОРЗУН – Но, членом партии вы были?

Г.МИРСКИЙ – Конечно. Я был членом партии, даже членом парткома.

С.КОРЗУН – Как это вас с таким настроем не вышибли за это?

Г.МИРСКИЙ – Да, он говорит: «Тут могут быть для тебя неприятные последствия». Я говорю: «Дима, я вернусь на грузовик, или таксистом буду. У меня есть специальность!». Кстати, самый счастливый момент в моей шофёрской жизни был, когда меня на 2 недели посадили на американский грузовик «Студебеккер». Американцы же дали нам 300 тысяч «Студебеккеров» во время войны. Вот, когда я сел на него — это было как небо и земля! Перед этим я сначала работал на «полуторке» ГАЗ-2, потом «трёхтонке» ЗИС-5. И вот, «Стедубеккер», понимаете?!

С.КОРЗУН – Вот, оно, когда началось — поклонничество перед Западом!

Г.МИРСКИЙ – Да! Я открыл рот и стал петь, и весь день я с утра до вечера пел! Я ездил по Москве на «Студебеккере» и пел песни. Надо сказать, что, вообще, тогда американцы были как первые люди у нас. 9 мая 45-го года я, конечно, пошёл на Красную площадь, война кончилась. Знаете, кто самые популярные люди были? Американские офицеры. Была же у нас большая морская военная миссия во время войны. Стоило появиться на Красной площади в этот день американскому офицеру, его подбрасывали в воздух, он не знал бедняга, куда деваться! Первые люди были американцы! А для меня это был ещё и «Студебеккер»!

Кроме того — продовольствие, понимаете? Весной 42-го года и летом я уже «доходил», как потом мать рассказывала: «На тебя было страшно смотреть: кожа до кости, зелёного цвета». А осенью стало приходить американское продовольствие: тушёнка, макароны с тушёнкой, яичный порошок — совсем другая жизнь пошла! И однажды я посмотрел на себя в зеркало: смотрю — у меня румянец появился. Мне было 17 лет, понимаете? Так что всё это вместе взятое — американцы были первые люди! И они тогда — такой забавный, если можно так сказать, трагикомический момент — они завели себе подруг, конечно, в Москве. Первых красавиц отобрали! У нас в доме была одна такая, я помню. Выходила — все на неё смотрят — в такой кофточке, знаете, американские сигареты LuckyStrike и с американским плейером, и с жвачкой… Все самые красивые девочки… Недолго эта любовь продолжалась: в 46-м году замели их всех! Всех в Сибирь, в лагеря. Уже не вернулся никто!

Началась холодная война. Про американцев что стали говорить — вы сами понимаете. Так вот, в это время я стал ходить в вечернюю школу рабочей молодёжи. Но я об этом заведующему гаражом не говорил. Ведь для чего человек ходит в вечернюю школу? Чтобы потом поступить в институт. Значит, на него рассчитывать нельзя. Поэтому, если бы он узнал, что я хожу, он бы от меня отказался. И меня бы опять перевели в страшную эту подземную работу, в жару эту жуткую, где я по 12 часов в сутки работал под землей.

Я конечно мог остаться работать, где я работал. Я был самый грамотный там, в гараже, и мне говорили, что «со временем, лет через 10 будешь заведующим гаражом». Я мог остаться. Но, понимаете, я что-то в себе чувствовал, я чувствовал, что не по этому делу рождён. Я интересовался политикой всегда, я читал газеты. Во время войны у меня всегда висела карта — я переставлял флажки. И в течение многих десятилетий потом я мог сказать — если у меня спросили, — какого числа Красная Армия освободила Смоленск или Псков или Киев, я вам запросто мог сказал. И международная политика, и что там Черчилль говорил, и де Голль — я за всем следил. Я чувствовал, что что-то во мне есть, что нужно продолжать.

Поэтому моя задача была в том, чтобы учиться, но, чтобы об этом не знало начальство. А тут я решил ещё перескочить из одного класса в другой. Я учился в 8 классе школы рабочей молодёжи. А ведь я и так во время войны потерял 3 года. Вот я и решил перескочить через 9-й класс. Товарищ мне сделал поддельную справку, и я в другой школе молодёжи пошёл сразу в 10 класс. Прекрасно! Но, чтобы учить, скажем, в 10-м классе математику, надо же за 9-й что-то знать, а для этого нужно время. А я уже отпуск свой 12 рабочих дней отгулял зимой. Что делать? Бюллетень, больничный. Как? Нащелкать себе градусник — врачи уже знали. Поэтому я, что сделал? Я вскипятил чайник, надел не левую руку шерстяную варежку и медленно весь кипяток, весь чайник вылил себе на руку — вся кожа сошла, на две недели я получил больничный. И две недели я сидел с утра до вечера как псих — учил математику за 9 класс и физику. Сумел. А вот, до химии руки-то уже не дошли. Не успел.

И как раз, когда на следующий год уже в этой школе я сдавал экзамен на аттестат зрелости, мне попалось такое по химии, о чём я, вообще, понятия не имел. Мне поставили тройку, а в целом влепили четвёрку. Золотую медаль я получить уже не мог. По всем остальным у меня были только пятёрки — я шёл на золотую медаль и хотел поступить либо на исторический факультет МГУ, либо в МГИМО — тогда только открылся. Но, туда можно было только с золотой, а я получил серебряную медаль.

И вот я узнал, что есть такой Институт востоковедения. И я пошёл туда. Я понимал, что в какой-то степени тем самым я становлюсь двурушником. Я тогда мало знал о советской власти, но уже не доверял, конечно. Только потом я сообразил, что я живу в системе, где я окружён враньём с утра до вечера, и, кстати, потом, когда меня спрашивали в Америке уже, правда ли, что советская власть была самая кровожадная, самая жуткая в истории? Я говорил: «Нет, были хуже. Был Чингисхан, был Тамерлан, да и Гитлер хотя бы. Но советская — была самая лживая система в истории человечества — это я точно могу сказать!».

С.КОРЗУН – Тем не менее, в эту систему…

Г.МИРСКИЙ – Тем не менее, да, я пошёл совершенно сознательно. В партию, правда, я вступил уже после смерти Сталина. Когда я учился в институте востоковедения, я был секретарём комитета комсомола, я быстро так выдвинулся, понимаете? А, что такое секретарь? Этот тот человек, к которому приходят по персональным вопросам. Ни к кому другому — только к секретарю. Приходит девушка и говорит: «Я должна вам сообщить, что студентка такая-то сделала аборт от студента такого-то».

С.КОРЗУН – Георгий Ильич, вы подошли, на мой взгляд, к очень важному моменту, какой я хотел бы прояснить. В этой лицемерной обстановке этого государства вы сделались свой, отчасти лицемерный выбор. Пусть вас за это осудит тот, кто не делал этот выбор тогда, в то время именно в тех условиях. Сегодня известно, что вы говорите в любой ситуации только то, что думаете, и ничего другого. Когда вы освободились от этого ощущения двуличного, того, что вы работаете на систему, не веря тому, что она говорит. У нас известен — я, кстати, напомню — такой «казус Познера». Так можно назвать человек, который был пропагандистом советского государства, и который в новейшей истории стал более-менее независимым журналистом. Познер много раз это описывал. У вас это произошло? И, когда это случилось?

Г.МИРСКИЙ – Все это гораздо сложнее было. Я не знаю, так ли было у Познера. Что касается меня, то, видите, я многое знал. Но, конечно, это было далеко не всё. Много я знал людей, которые открыли мне глаза. Я знал лживость и лицемерие этой системы. Но, тем не менее, в течение долгого времени я всё-таки принадлежал к тому поколению, которое в 30-е годы было проникнуто энтузиазмом. Понимаете, есть две неправильные совершенно точки зрения на сталинские времена. Одна — что это было великолепное время, такая жизнь была замечательная и никаких негативных явлений не было. Это всё чепуха, на самом деле всё, что угодно там было! Но неправильна и другая позиция, что весь народ был замордован, все дрожали, и жизни никакой не было — это тоже неверно. Мы, мальчишки, например, вообще, о политике не говорили, у всех была своя жизнь. Ну, где-то политика: кого-то берут, что-то такое происходит — да. Система держалась, я считаю, на трёх китах: на энтузиазме — этого нельзя отрицать — в основном городской молодёжи.

С.КОРЗУН – Энтузиазм строителей коммунизма?

Г.МИРСКИЙ – Конечно. Мы были пионерами во всех смыслах этого слова. Пионеры — за нами пойдёт весь мир, всё человечество! Мы — авангард человечества! Песни какие пели, понимаете?! «По всем океанам и странам развеем мы красное знамя труда…» — вот, какие песни. «Шагай вперёд, комсомольское племя, шути и пой, чтобы улыбки цвели, мы покоряем пространство и время, мы молодые хозяева земли…». Вдумайтесь в слова: «мы — молодые хозяева земли!» — нам принадлежит будущее!

Характерная черта тоталитарных режимов, вообще. Что пели в Германии в это время? Помните фильм «Кабаре» знаменитый, где там мальчик великолепный поднимается и начинает петь песню о Германии, о её лесах, реках и так далее. Потом дальше — больше и припев такой — поскольку фильм американский, по-английски говорили: «Tomorrow belongs to me» — завтра принадлежит мне. И все встают постепенно, все выбрасывают руку — приветствие!». Вот ведь, что, понимаете? Вот, характерно, как Рудольф Гесс выступал как раз, когда у нас был 17-й съезд в 34-ом году. На съезде партии национал-социалистов выступал Рудольф Гесс, который кричал: «Партия — это Гитлер. Германия — это Гитлер. Гитлер — это Германия». Перемените имена и вы поймёте…

С.КОРЗУН – «Мы говорим «партия» — подразумеваем «Ленин!», да.

Г.МИРСКИЙ – Гитлер же однажды замечательно умную вещь сказал, что из социал-демократа никогда не получится хороший нацист. А из коммуниста — получиться! Почему? Совершенно различная идеология, враги разные. А, что значит, разные враги?

С.КОРЗУН – Доза фанатизма.

Г.МИРСКИЙ – Кто был врагом здесь, у нас? Буржуи, кулаки, попы — вот, враги. Кто были врагами у Гитлера? Капиталисты, демократы, евреи. Вот, три врага здесь, три врага там. Это не так далеко друг от друга! Не так далеко. Можно переменить знамя, цвет знамени изменить. Ведь главное — это нетерпимость, это вождизм, культ великого вождя, который всегда прав. Как в Германии было: «Ein Volk, ein Reich ein Führer!».

С.КОРЗУН – Возвращаясь к вопросу, когда вы почувствовали себя идеологически свободным человеком? Либо вы всегда себя чувствовали себя таким: фрондировали внутри, были невыездным?

Г.МИРСКИЙ – Я был невыездным, но не потому, что я фрондировал. Директор Института мировой экономики Арзуманян, который ко мне очень хорошо относился, каждый раз подписывал мне блестящие характеристики, а выездной отдел ЦК меня «рубил». В конце концов однажды он не выдержал, пошёл к одному большому начальнику, тот посмотрел на моё досье, которое с Лубянки пришло — целый том — и говорит: «Нет никаких связей с иностранцами, диссидентами — просто длинный язык и всё. Мы с товарищами поговорим». Но Арзуманян потом умер, и уже следующие директора не могли ничего сделать. Но я по этому поводу не переживал.

С.КОРЗУН – А Горбачёва, как восприняли?

Г.МИРСКИЙ – Вот тогда я читал лекции, был лектором общества «Знание». Я объездил всю страну вдоль и поперёк, не было крупного города, где бы я ни был. И всё время у меня в голове лампочка зажигалась, когда я чувствовал, что на рискованную почву встаю. Везде же были стукачи! Я вам приведу такой пример. Я ещё учился в институте. Несколько нас ребят — мы учились 5 лет вместе — вышли покурить на лестничную клетку. И зашёл разговор о маршале Тито. Враг! А я сказал, что «сейчас понятно, кто он такой — он сволочь и враг и так далее, но психологически я не могу себе представить, чтобы уже во время войны Тито, когда он командовал Освободительной армией, он уже был немецким агентом и гестаповским шпионом!» — вот всё, что я сказал.

Через две недели мне сообщают, что кто-то подслушал разговор в парткоме: секретарь парткома института, он же зав кафедры Основ марксизма-ленинизма Романов кому-то сказал: «Ничего себе, у нас секретарь комсомольской организации института Мирский говорит, что Тито — хороший человек!». Вот, в какой обстановке приходилось быть всё время. Несколько человек — из них будет один стукач. А на лекциях, которые я читал, нужно было всё время быть бдительным. Конечно, меня иногда отлучали, когда насчёт Сталина чего-то сказал…. У меня был друг такой, Саша Бовин, может помните?

С.КОРЗУН – Да, конечно.

Г.МИРСКИЙ – Вот, он однажды погорел, когда его спросили, надо переименовать Сталинград? Он сказал: «Конечно, нужно, чтобы люди знали, по чьей вине немцы дошли до Волги»! У меня были примерно такие же вещи…

С.КОРЗУН – Александр Евгеньевич, кстати, считал себя до конца «солдатом империи», в общем.

Г.МИРСКИЙ – Ну, это да. Я вот никогда не считал себя солдатом империи. Хотя мы, действительно, были воспитаны в определённом духе. Я думаю, что всё-таки наш строй, тем не менее, особенно после того, как Сталин умер, при Хрущёве всё-таки много изменился, началась оттепель. Это чувствовалось во всём. Я до 37 лет жил в кооперативной квартире. Семь семей в одной квартире! Я получил кооперативную квартиру, с матерью переехал туда. Пенсии при Хрущёве появились. Сколько людей вышли из лагерей и так далее — оттепель! Я тогда почувствовал, что что-то можно делать в этой системе. Я не капельки не жалел, что я пошёл по этому пути. И многие другие люди же исходили из чего? Что, если такие, как мы — приличные люди, не пойдём туда, то только одни карьеристы, пройдохи, сволочи и тупицы будут там. Нужно что-то делать. Но на это смотреть надо по-другому — что система сильнее тебя, система тебя перемелет. Но меня она перемолоть не смогла! Я держался как-то.

А вот, когда наступило время Горбачёва, мои выездные дела решились уже при Яковлеве, царствие ему небесное — замечательный был человек! Директор нашего института Александр Николаевич Яковлев меня стал пробивать, но тоже не успел — его Горбачёв поднял наверх. К нам пришёл Примаков тогда. И вот, однажды помощник директора по безопасности, полковник меня вызывает, говорит: «Георгий Ильич, есть шансы, что можно вас будет «пробить». Товарищи просят, чтобы вы ответили на два вопроса». Я говорю: «Ради бога!».

Никогда не поверите, Сергей Львович, какие это были вопросы! Первый: в 79-м году у вас была машина «Вольво», вам кто-то разбил переднее стекло, вы не могли достать замену. Через ваших сотрудников вы вышли на одного норвежского журналиста, который вам достал стекло. Он к вам приехал?». Я говорю: «Да, правильно — приехал, привёз стекло». — «Но он к вам заходил?». Я говорю: «Конечно, я его напоил, накормил». Достать стекло для «Вольво» тогда было невозможно… — «Вы с тех пор не виделись?». — «Нет». Второй вопрос: «В 82 году у вас была машина «Рено». Вы поехали в сторону аэропорта Внуково, по дороге сошли, пошли в лес гулять». Я говорю: «Вполне могло быть». — «Там же, недалеко от вас был припаркован автомобиль одного западногерманского бизнесмена, — называет фамилию, — вы знаете такого?». Я говорю: «Первый раз слышу». Всё. Через несколько дней он меня вызывает и говорит: «Всё в порядке. В первую же попавшуюся командировку. Что у нас там? Ага — вот, в Буэнос-Айресе конференция международная. Давайте, всё». Представляете себе?!

С.КОРЗУН – Прекратили оперативную разработку?

Г.МИРСКИЙ – Эти годы, я бы сказал, позднего Горбачёва и раннего Ельцина — это были годы, конечно, когда я чувствовал себя лучше всего! Во-первых, я почувствовал, что я могу всё говорить, все! И вы знаете, когда я понял, что дела советской власти очень плохи? Последняя моя поездка — это был 91-й года уже — в Тамбове я читал лекции о международном положении. После этого меня пригласил, как всегда это бывает, начальник управления МВД или КГБ — одно из двух всегда приглашает — в присутствии замов, чтобы узнать что-то такое, что, дескать, московский лектор широкой публике не скажет, а им скажет — всё это ерунда, конечно. Но, не в этом дело. Его заместитель в ходе разговора мне говорит: «Вы знаете, что, товарищ профессор, я считаю, что сейчас в мире только один человек говорит правду». Я молчу, думаю, интересно, кто. И знаете, что он говорит? Фидель Кастро! Я подумал, как это он в присутствии своего начальника полковника МВД, заезжему московскому лектору, не зная его, говорит, что не генсек наш, не Горбачёв, а Фидель Кастро — единственный человек в мире, который говорит правду!..

И в тот же день, когда я прощался уже в обкоме партии, мне заведующий идеологическим отделом говорит: «Вы знаете, Георгий Ильич, невозможно вести идеологическую работу! Столько появляется всяких каких-то рукописей, мемуаров, столько книг переводится, фильмы выходят: и «Дети Арбата» Рыбакова, и фильм «Покаяние», и Солженицын и так далее! И люди приходят и говорят: «Смотрите, сколько же дров наломала эта партия! Как же можно ей позволить по-прежнему управлять страной?»! И мне трудно на это было ответить». И тогда я понял, что плохи дела у советской власти, вот, тогда! И, что произошло? Это же надо было понимать!

Вот, я говорю, что на меня настучал кто-то из моих ребят, а был случай, когда я вёл семинары в Москворецком райкоме партии. А главный редактор в качестве гостя был на 20-м съезде и слышал доклад Хрущёва. Он рассказал своим сотрудникам. И вот я в этот вечер веду семинар, и мне задают вопрос: «Товарищ лектор, как вы объясните, что сегодня опубликован некролог, посвящённый памяти Бела Куна», — это бывший венгерский коммунист, первый секретарь, который был расстрелян как враг народа. И тут я не удержался и под влиянием того, что услышал о сталинских этих злодеяниях в течение дня, говорю: «Это может быть, только первая ласточка. Мы ещё с вами узнаем о многих коммунистах, павших жертвами сталинских репрессий». То есть, я произнёс слова «сталинские репрессии» и понял, что я погиб.

С.КОРЗУН – 56-й год.

Г.МИРСКИЙ – Все молчат, никто ни слова! На другой день мне звонит заведующий отделом: «Георгий Ильич, приезжайте, большие неприятности». Оказывается, в этот же вечер на меня было написано примерно 30 бумаг. Как говорится «телегу» послали: кто в горком, кто в райком, кто в ЦК, кто прямо в КГБ. Через два дня меня вызвали в горком партии, но тот человек был занят. На следующий день я пришёл, он мне говорит: «Если бы вчера ко мне пришли, вы бы вышли отсюда без партбилета. А сегодня команда: читать во всех учреждениях на открытых партсобраниях доклад Никиты Сергеевича! Но пусть для вас, товарищ Мирский, это будет уроком — не лезь поперёд батьки в пекло!», понимаете? Вот, тут я понял… вот вам советский человек, он ничего не скажет, когда услышит такую вещь. Никто не подбежал к трибуне, не схватил меня за горло: «Ты, что говоришь, сучья лапа! Ты, что говоришь? Какие сталинские репрессии?» Ни один человек! Ринулись домой — и сразу строчить телегу! Вот вам! Что это за психология!

И помните, что было потом, когда кончилась советская власть? Когда Верховный совет проголосовал за Беловежские соглашения, хоть один человек, хоть один капитан, майор, генерал вывел войска на улицу, чтобы защитить власть, которой он присягал? Да никто, ни одна собака не залаяла! Все проглотили это! Вот так бесславно закончилась эта власть, что показывает, чего она заслуживала!

Но продолжу о том, на чём держалась эта власть. Я начал говорить, значит, первое: энтузиазм, второе: страх, а третье: безразличие, апатия большинства населения. Но при этом жизнь была: эти люди влюблялись, люди ходили на футбол, в кино. И говорить о том, что было так страшно, зажато… Даже в институте, где я был «большим человеком» — секретарём комитета комсомола — мы играли в такую игру. Смешно сказать, но все тогда должны были знать чуть ли не наизусть Краткий курс истории ВКП(б), который написал лично Сталин, большую часть. Игра была на поверку знания первоисточников. Вот, что было написано про Розу Люксембург? Через что перескочила Роза Люксембург и что у неё при этом выпало? Нужно было ответить: Роза Люксембург перескочила через буржуазно-демократический этап революции и при этом у неё выпал аграрный вопрос.

С.КОРЗУН – Аграрный вопрос, в общем, у всех, вероятно, выпал.

Г.МИРСКИЙ – Кто остался из врагов, когда были разгромлены левый и правый уклон? Надо было ответить: Право-левацкие уроды, типа Шацкина и Ломинадзе. Шацкин был одним из создателей комсомола, его расстреляли, Ломинадзе сам застрелился. Кстати, я сейчас, вспоминая этот термин, «право-левацкие уроды» — это, так называемые «православные сталинисты» — «право-левацкие уроды» в точности. Забыв о том, сколько десятков тысяч священников было расстреляно советской властью, они пытаются как-то всё это сочетать.

С.КОРЗУН – Хочу ещё, как минимум об одном эпизоде услышать от вас. Не секрет, что вы 8 или 9 лет проработали в Америке, как раз в начале 90-х годов. Расскажите эту историю — она на самом деле удивительная — как вы встретили 19 августа 1991 года.

Г.МИРСКИЙ – Да, да. Когда я приехал в Америку, мне вскоре дали возможность подать заявку на грант в Институт мира на полгода. Был момент, когда все только думали: Что будет в Советском Союзе? Я под Новый год 92-й выступал на общественном телевидении. Горбачёв уходил, Ельцин вошёл и так далее. Все были страшно взбудоражены в Америке — что будет? Русские будут убивать украинцев? Татары будут резать русских? Я всё время доказывал, что ничего этого не будет. Вот, значит, мне понадобилось прилететь в Москву на несколько дней, чтобы доделать свои какие-то дела. А во Франкфурте-на-Майне пересадка, ко мне подходит человек.

Г.МИРСКИЙ – В Москву лечу. Из Лос-Анджелеса я летел. А накануне у меня вечер был «отвальный» такой, друзья мои меня провожали, и я сказал, что я лечу «Люф Ганзой». Американцы очень оперативные люди: кто-то тут же сообщил, узнав, что переворот.

Ко мне подбегает человек, немец — по акценту слышно, — но по-английски говорит: «Вы профессор Мирский? Вот, только что звонил Питер Дженнингс из компании телевизионной ABC, чтобы у вас взять интервью». Я говорю: «Что, что такое? У меня полчаса времени, пересадка». — «В Москве переворот!» — «Что?» — «Как, что? Горбачёва уже нет». У меня что-то в голове перевернулось, я почему-то по-немецки его спросил: «Rücktritt?» — ушёл в отставку? — «Nein. Gestürzt» — свергнут. Что я говорил, я не помню, ну, в общем, что-то такое…. И потом с Питером Дженнигсом я договорился, что я буду вести репортаж, я ходил туда, к Белому дому.

С.КОРЗУН – Не отговаривали лететь в Россию?

Г.МИРСКИЙ – Мне Питер Деннигс говорит: «Не надо тебе ехать, мало ли, что там будет». Я говорю: «Питер, ты знаешь, для нервной системы даже, хуже, если я буду здесь сидеть». И тогда я должен вам сказать, что в это время я ознакомился, как американцы относятся к России. Вопреки всему, что у нас здесь стали говорить, что там терпеть не могут Россию. Вот, я всегда студентам говорю, что «ради бога, для вас хуже всего будет, если у вас будет такой комплекс: «Никто нас не любит, все нас ненавидят, все хотят зло причинить, нагадить и так далее». Ничего этого нет, все уважают Россию! Понимаете, малограмотные люди, какой-нибудь чернокожий водитель, который меня возил в Принстоне, например, он, конечно, не читал ни Толстого, ни Достоевского, ни Чехова, но он знал, что есть Россия, что это великий народ. И он говорил, почему же такие плохие новости от вас приходят, что это такое происходит? Такая великая страна, такие великие богатства. И ни разу, где бы я ни был, ни одного плохого слова не слышал про Россию. Поэтому всё это вранье абсолютно, что нас там не любят, ненавидят, хотят расчленить и всё такое. Ну, вы сообразите — худшее, что может быть, это ослабленная, расчленённая России, потому что народ и так у нас сейчас свирепый, жёсткий. Кстати, должен сказать, что в советские времена отношения между людьми были лучше, более тёплые отношения. Не от власти — вниз, а между людьми.

С.КОРЗУН – Горизонтальные связи.

Г.МИРСКИЙ – Сейчас хуже стали люди, хуже стали. А если России начнёт распадаться, если экономика пойдёт вниз…. Вот, говорят, американцы хотят нас расчленить, добить Россию — что тогда народ скажет, за кем он пойдёт? За нацистами может пойти, и они это понимают. То есть, худший вариант для американцев — это именно ослабленная, расчленённая Россия. Это надо понимать. А в целом отношения вполне приемлемые.... И я всегда студентам говорю: «Ради бога, хуже всего, если вы будете думать, что у России всё хорошее уже в прошлом, ничего хорошего нет, такая у нас судьба». Как у Салтыкова Щедрина в одной книге написано: «В России все воруют, и все при этом, хохоча, приговаривают: «Ну, где ещё такое безобразие видано!»». «Вот, если так, — я говорю студентам, — вы будете рассуждать, ничего хорошего не будет. Вы должны гордиться, я считаю, что, может быть, русский народ — самый талантливый в мире. Я много где побывал — вы должны гордиться своей историей: в основном культурой, литературой, искусством, гордиться великой Победой в Великой Отечественной войне. Запомните, из 100 мальчишек 21— 23 годов рождения, которые пошли на фронт, вернулись только трое! Вот, такого подвига история не знала! Вы этим должны гордиться. Вы должны думать, что у России много хорошего впереди».

С.КОРЗУН – Хочу задать последний вопрос успеть, чтобы вы ответили на него — ровно про ваших студентов: есть будущее у России? Вот, глядя в глаза своих студентов, вы можете это сказать?

Г.МИРСКИЙ – Вы знаете, сейчас студенты очень закрытые — не поймёшь! Они сейчас совсем другой народ, чем раньше. Я говорю, что, «если вы только будете думать, что главное для вас — это получить диплом, и потом поехать устроится где-нибудь в Германии, Швеции или в Испании — у России тогда будущего не будет. Здесь, от вас всё зависит, вы должны понимать, что от прошлого поколения уже ничего не дождёшься. От вас — чтобы вы верили в Россию, верили в великую судьбу и в великий талант этого народа — вот!».

С.КОРЗУН – Георгий Мирский был гостем программы "Без дураков". Спасибо огромное, что вы пришли и рассказывали о своей жизни, отвечали на наши вопросы. Здоровья вам, всех благ, хороших студентов и новых свершений!


ИСТОЧНИК

Георгий МИРСКИЙ

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие новости  другие новости   
Дополнительные ссылки

ТЕМЫ:

  • Власть (0) > Беспредел (0) > Противозаконные преследования (0)
  • Власть (0) > Бюрократизация (0)
  • Власть (0) > Манипуляции (0)
  • Власть (0) > Показуха (0)
  • Интересное (0)
  • История (0) > Советский период (0)
  • Социализм (0) > Застой и ностальгия (0)
  • Социализм (0) > Менталитет (0)
  • ПУБЛИКАЦИИ:

  • 18.10.2020 - СТРАНА МОРДОРИЯ
  • 18.10.2020 - «НОВИЧОК» КАК МЕЖДУНАРОДНЫЙ СИМВОЛ РОССИИ
  • 17.10.2020 - ИСТОРИЯ ББД (БЕЗУСЛОВНОГО БАЗОВОГО ДОХОДА)
  • 17.10.2020 - СВОБОДА И ВИРУС
  • 16.10.2020 - ЕЩЁ БОЛЬШЕ УКРЕПЛЯЮЩЕЕСЯ САМОДЕРЖАВИЕ…
  • 15.10.2020 - ПРЕСТУПЛЕНИЯ РЕЖИМА ПРОДОЛЖАЮТСЯ
  • 15.10.2020 - СВОБОДА, ЭКОНОМИКА И ВИРУС
  • 14.10.2020 - РЕГИОНЫ РОССИИ: НЕРАВЕНСТВО ВОЗМОЖНОСТЕЙ
  • 14.10.2020 - ЧТО МЫ НАЗЫВАЕМ ВЛАСТЬЮ?
  • 14.10.2020 - ИНТЕРВЬЮ НАВАЛЬНЫХ У ДУДЯ
  • 13.10.2020 - ОКАЗАТЬ ПОДДЕРЖКУ СЕМЬЯМ С ДЕТЬМИ-ИНВАЛИДАМИ
  • 13.10.2020 - ОТ «ДИКТАТУРЫ ВОЖДЕЙ» К «ДИКТАТУРЕ РЕФЕРЕНТУРЫ»
  • 13.10.2020 - СУТЬ ПРОИСХОДЯЩЕГО В КИРГИЗИИ И КАРАБАХЕ
  • 12.10.2020 - НЕВЕРОЯТНО ДЕШЁВАЯ ЖИЗНЬ
  • 12.10.2020 - ЧЕКИСТОКРАТИЯ ПУТИНА И ЛУКАШЕНКО
  • Copyright ©2001 Яблоко-Волгоград     E-mail: volgograd@yabloko.ru