Волгоградское региональное отделение Российской Объединённой Демократической Партии "ЯБЛОКО" 
 
Официальный сайт
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Назад на первую страницу Занести сайт в Избранное Послать письмо в Волгоградское Яблоко Подробный поиск по сайту 18+

Ваше доверие - наша победа

ЯБЛОКО
nab
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
   
ВЕКОВАЯ МЕЧТА РОССИИ!
ПОРЯДОК ПОДСЧЁТА ГОЛОСОВ
ВОЛГОГРАДСКОЕ «ЯБЛОКО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВИДЕОМАТЕРИАЛ «КОПИЯ ПРОТОКОЛА» В ПОМОЩЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ ВЫБОРОВ
СУД ПО ИСКУ "ЯБЛОКА" О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ В ВОЛГОГРАДСКУЮ ГОРОДСКУЮ ДУМУ
ГРИГОРИЙ ЯВЛИНСКИЙ В ВОЛГОГРАДЕ
новое на сайте

[31.12.2010] - ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕАЛЬНО ИЗМЕНЯЕТ МИР

[20.12.2010] - «БРОНЗОВЕТЬ» В «ЕДИНОЙ РОССИИ» СОВЕРШЕННО НЕЧЕМУ И НЕКОМУ, ОНА МОЖЕТ ТОЛЬКО ЗАГНИВАТЬ И РАЗЛАГАТЬСЯ

[22.04.2010] - РОССИЯ - МИРОВОЙ ЛИДЕР В РАБОТОРГОВЛЕ

рассылка
Подпишитесь на рассылку наших новостей по e-mail:
наша поддержка

российская объединённая демократическая партия «ЯБЛОКО»

Персональный сайт Г.А. Явлинского


Природа дороже нефти

Help to save children!
Фракция «Зелёная Россия» партии «ЯБЛОКО»

Современный метод лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения

Александр Шишлов - политик года в области образования

Московское молодёжное "Яблоко"

За весну без выстрелов

Начало > Новости > Публикация
Новости

[27.07.2018]

СТРАНА ФСИН

Ева МЕРКАЧЁВА: российская журналистка, писатель, правозащитник, заместитель председателя ОНК Москвы, член Общественного Совета ФСИН России, обладатель журналистских премий «Золотое перо России», национальной премии в области печати «Искра»


Ева МЕРКАЧЁВА:


Я могу сказать, что жернова этой машины в конечном итоге всё равно переламывают людей, которые и запускают их. Вот это единственное, что меня успокаивает, что есть некий вселенский закон. И я потом, когда встречаю в том же СИЗО всех этих следователей, которых обвинили, они говорят: «Мы не виноваты». Я понимаю, что люди, которых эти следователи сажали, тоже были не виноваты. То есть нам есть, на что надеяться, что есть закон кармы какой-то: все эти следователи и прокуроры должны понимать, что и по ним эта система проедется.


С. Крючков ― С нами и с вами сегодня журналист, зампред столичной ОНК Ева Меркачёва.

Т. Фельгенгаэр ― Здравствуйте! Сегодня эфир для вас ведут Стас Крючков, Татьяна Фельгенгауэр. Понятно, что начнём мы, конечно, с главной темы последних нескольких дней — с ситуации в одной из ярославских колоний. Почему в этот раз всё так рвануло? Ну, понятно же, что пытки — это системная проблема.

Е. Меркачёва ― Вы знаете, нет. Эта проблема за последние годы практически была решена. Я считаю так. По крайней мере, если брать, к примеру, московский регион, то я в принципе не помню случаев, когда бы мы приходили, и кто-то был сильно избит, кого-то пытали. Этого не было. И я объясню почему. Потому что мы регулярно за последние годы выстроили свою работу, и все сотрудники знают, что мы найдём каждого, кого они нечаянно ударили, и обязательно будет разбирательство. Ну, и, в общем, будут увольнения, отставки.

Т. Фельгенгаэр ― На этом видео сложно сказать, что кто-то нечаянно ударил.

Е. Меркачёва ― Да. Ну, во-первых, это регион. Мы часто совсем забываем, что в Москве ситуация может быть одной, и совсем по-другому всё бывает у нас в субъектах федерации. И есть ещё у меня такое подозрение, что всё это неслучайно сложилось именно вот сейчас, именно в прошлом году, потому что тогда был очередной набор ОНК. И тогда мы говорили, что в состав ОНК вошли очень странные люди. Большинство из них — это силовики: это бывшие прокуроры, бывшие сотрудники, в том числе ФСИН, бывшие полицейские. И мы вообще поражались, как эти люди могут сейчас так перестроиться, перекраситься целиком и поменять свой менталитет и начать вдруг серьёзно проверять места заключения.

Мне кажется, не бывает бывших. Вот вы уж меня простите, но я считаю, что люди, которые посещают СИЗО и проверяют их, должны быть исключительно гражданскими. Это должны быть психологи, врач, да кто угодно… домохозяйки. Совершенно любые люди, но никак не связанные с силовыми структурами, потому что они видят по-другому всё.

С. Крючков ― Ева, это же 200 километров от Москвы. Там… ничего не происходит.

Е. Меркачёва ― Ну, вот я говорю, раньше, когда в ОНК было нормально, правозащитники были нормальными, которым действительно можно доверять, тогда правозащитники ходили регулярно, такого не было уже. Но последний набор был… мы о нём кричали, мы говорили. Я вот в «Московском комсомольце», журналистом которого являюсь, несколько раз писала громкие статьи по поводу того, что всё развалили, ОНК нет. Института общественного контроля в принципе сейчас не существует. Я вам скажу, что в некоторых регионах члены ОНК не были в колониях годами… даже не месяцы, а годы прошли — они не могут туда добраться, потому что их мало, а территория большая.

Т. Фельгенгаэр ― Но, тем не менее, возвращаясь к ситуации в этой колонии в Ярославской области, ну, «пензенское дело»… ведь тоже звучало слово «пытки» неоднократно и тоже никто ничего не делал.

Е. Меркачёва ― Ну, система сама себя контролировать всегда плохо может. Мы это прекрасно знаем. Нет общественного контроля. Плюс, сейчас, понимаете, скажем так, профессия тюремщика не одна из самых престижных: она мало оплачиваема и туда редко кто хочет идти. Поэтому, я вам скажу так: люди, которые попадают, зачастую они уже обладают некими патологическими склонностями к насилию, они стремятся как-то показать свою власть. Я таких встречала. Это на самом деле. Если вот в Москве мы могли почистить и убрать таких работников: мы там писали сразу, что вот мы чувствуем, что этот сотрудник Николай, что у него не всё в порядке с психикой, что он пытается свою власть как-то закрепить и поэтому унижает заключённых.

И тут же все реагировали — его убирали. А в регионах такого нет. Там, в принципе, есть незакрытые ставки. И зачастую вопрос стоит так, что некому выводить заключённых на свидания, на встречи с адвокатами, потому что не хватает сотрудников. Иногда заходишь в колонию и кричишь: «Ау!». А где вообще люди, где персонал? Персонала нет, одни осуждённые. Поэтому здесь проблема системная, и нужно к ней прямо так и подходить. Не только думать о положении заключённых, а в целом всё.

С. Крючков ― А как реформировать систему общественного контроля и набора в ОНК? Какие-то попытки в этом направлении предпринимаются?

Е. Меркачёва ― Я считаю, что всё только ухудшается. Более того, президент подписал очередной закон, который сделал ситуацию ещё хуже, потому что нам, например, запретили вообще разговаривать с заключёнными на любую тему, кроме как об условиях содержания. Поэтому как теперь будут трактовать тюремщики наши вопросы? Например, зачастую чтобы даже просто расслабить человека и как-то выяснить, в каком он состоянии психологическом, мы спрашиваем, какую музыку любит, какие книжки читает. Нам скажут: «Вы не имеете право это спрашивать». Или мы, например, можем уточнить у него: «А скажите, этот синяк, он получен не в этом месте?». Он скажет: «Нет». А мы скажем: «Как? При задержании?» И тут же нас опять прервут и скажут: «Это не по условиям содержания».

Потому что задержание якобы не относится к условиям содержания. И вот все вопросы в принципе, которые раньше мы свободно задавали, благодаря которым мы могли остановить пытки и могли делать запросы… Действительно, у нас больше всего проблем за последнее время было на стадии задержания, когда человека только-только арестовывали, его жестоко избивали, его пытали… многих вывозят по-прежнему в лес, как это ни странно и удивительно звучит.

И в 21-м веке мы часто получаем такие сигналы. Нам показывают следы от тока, которым бьют. Это вот, опять же, вопросы к следствию. Так вот, получается, что сейчас вступит этот закон в силу, осталось совсем немножко, и мы не сможем об этом даже говорить и писать. И представьте, что будет происходить, как вообще будут задерживать…

Т. Фельгенгаэр ― Ну, и сейчас же тоже ничего не происходит, потому что в той же самой колонии была доследственная проверка, потому что жаловались на эти пытки. И следователь сказал, что всё в порядке.

Е. Меркачёва ― Но это как раз вопрос к следователю, к уровню его профессионализма. Вы знаете, наверное, что это молодой был следователь…

Т. Фельгенгаэр ― Да. 22 года, по-моему.

Е. Меркачёва ― Да, 22 года. Как можно доверять такое сложное дело… Вообще, мне кажется, всё, что касается пенитенциарной системы, здесь важно иногда понимать, столько там подводных камней… Я вот только спустя, наверное, 5 или 6 лет стала в каких-то вещах разбираться, потому что бывает так, что ты приходишь, тебе жалуются, те реагируешь на это и думаешь, что это настоящие жалобы, а на самом деле за этими жалобами стоит там целая история. Это таким образом криминалитет, например, смотрящие пытаются какой-то сделать прогон и заставляют всех жаловаться на то, чтобы убрать какого-то сотрудника, который им не нравится: он не позволяет им, например, наркотики проносить. Бывает вообще масса всего.

И я к чему это говорю? К тому, что доверять расследование вот такого важного дела, когда человек показывает, что его пытали, когда адвокат говорит, что он ходил кровью, извиняюсь, что он с кровати не встаёт… И доверять это расследование вот такому 22-летнему юному следователю?.. Во-первых, это уже издевательство… у меня вопросы к Следственному комитету. Во-вторых, не очень понятно, как вообще он не заметил вот эти всякие схожести в объяснениях, которые давали все сотрудники (18 человек!). Не ясно, как полиграф показал, что они не врут. Вопросы к полиграфу. Что это вообще за техника такая?!

Наверное, на этих полиграфах их изначально принимали на работу. Наверное, они проходили такой тест, и тест показал, что у них все в порядке с головой. А мы посмотрели на видео и прекрасно понимаем, что нормальный человек, у которого всё хорошо с психикой, не может таким образом издеваться и вообще показывать свою власть.

Т. Фельгенгаэр ― Ирина Бирюкова, это адвокат, которая, собственно, достала видео пыток и передала его в газету, покинула страну, потому что опасается за свою жизнь. Вот это одно из последствий, которое мы наблюдаем вот уже прямо сейчас. Как вы считаете, во-первых, насколько оправданы вот эти опасения? А, во-вторых, не получится ли так, что теперь мы просто не будем ничего узнавать, потому что сотрудники будут снимать с себя эти регистраторы, на которые были записаны пытки и вообще всё это ещё хуже закончится именно для людей, которые пытаются хоть как-то узнать, что происходит в колониях?

Е. Меркачёва ― Ну, во-первых, мы настаиваем и раньше настаивали (сейчас будем особенно), чтобы вообще любые действия, которые производятся сотрудниками на территории исправительного учреждения, были записаны на видеорегистратор, чтобы они их не снимали. Вот чтобы горела кнопочка всегда и все это видели: и осуждённые видели, и адвокаты. Обязательно. И поэтому мы в Москве с начальником изолятора разговаривали, что если вдруг прекращается трансляция в режиме онлайн или если вдруг сдаёт после очередной смены сотрудник регистратор, а там ничего нет — всё, сразу начинать дисциплинарное какое-то воздействие на него, может быть, штрафовать, лишать премий.

То есть, чтобы это было серьёзно. То есть эта обязанность — носить видеорегистратор. Понятно, что в какие-то моменты могут там прокрутить записи… Это возможно везде. Но тут надо понимать, что рыба гниёт с головы. У меня ощущение, что в этой колонии начальник и его непосредственные заместители вот с таким менталитетом. И поверьте, вот эти все 18 человек — обычные сотрудники — никогда не могли бы делать того, что они делали, если бы они не были уверены, что их не покроет руководство. Они были 100% уверены, что им ничего за это не будет.

Ещё есть такой момент интересный. Вот мне буквально перед тем, как я к вам пришла, сказали, что по некой версии вот этот заключённый как бы не простой — он придерживается всяких воровских традиций, такой авторитет. Уж не знаю, насколько он там закоронованный… И таким образом они пытались ещё и записать на видеорегистратор процесс его унижения для того, чтобы в дальнейшем он не претендовал ни на какой статус.

Вот эта борьба с ворами в законе идёт перманентно в каждом нашем СИЗО, в каждой колонии, иногда она принимает какие-то уродливые формы. В данном случае если это было так, то это тоже уродство. Вообще, мне кажется, неважно, за то сидит человек, что с ним происходит, и вообще какое преступление совершил, кто он сейчас по характеру (как он себя ведёт)… Вот так поступать с ним в любом случае недопустимо.

Т. Фельгенгаэр ― Там, вообще-то, как-то на территории любой колонии должны действовать законы Российской Федерации, я прошу прощения.

Е. Меркачёва ― Да-да. Нет, абсолютно. Я имею в виду, что какое бы преступление ни совершил заключённый… Нам часто говорят, вот этого можно было, наверное, ударить, потому что он педофил. Нет! В данном случае всё, что на территории колонии, должно соответствовать рамкам законодательства и человеческим, просто этическим нормам.

С. Крючков ― Ну, степенью уродства можно, конечно, здесь меряться, но это, как минимум, странно. А вот эта история теперь вышла в публичное поле, начались проверки, задержания. Каковы её перспективы, на ваш взгляд?

Е. Меркачёва ― Я думаю, во-первых, всех их уволят. Нам уже сказали, что решение принято…

С. Крючков ― Этого достаточно?

Е. Меркачёва ― Нет. В отношении каждого будет возбуждено уголовное дело. И мне сказали, что все они сядут. Абсолютно все! Вот 18 человек… списки их опубликовали наши коллеги из «Новой газеты». Я полагаю, что каждый из них сядет. И более того, у нас есть возможность проследить за этим, потому что фамилии известны. Мы как общество, мы как журналисты можем делать запросы и спрашивать. И вообще судьбу этих людей проследить. Я бы вообще, наверное, даже попыталась узнать, кто они, из каких семей… чтобы выяснить, где, на каком этапе произошла такая деградация чисто человеческих ценностей, когда они могли в такой массовке избивать заключённого. Мне кажется, это важно. И главное, на этом примере мы можем остановить, наверное, другие такие проступки, которые случаются наверняка в регионах.

Т. Фельгенгаэр ― Вот то же самое «пензенское дело». Как думаете, теперь оно сдвинется с мёртвой точки?

Е. Меркачёва ― Хочется верить, что будут подвижки, что в принципе все будут наказаны.

С. Крючков ― А относительно головы, с которой гниёт та самая рыба. Оргвыводы будут сделаны? Её коснется, скажем так, карающее око правосудия?

Е. Меркачёва ― Начальника колонии — абсолютно точно! Я считаю, что начальник регионального УФСИН тоже должен понести ответственность. Это моё личное мнение, потому что всё равно он ответственен за весь регион — за всё, что там происходит. Вот уж не знаю, как там будет, но хотелось бы, чтобы, по крайней мере, его наказали вот чисто в дисциплинарном каком-то отношении.

Т. Фельгенгаэр ― Я напомню, что у нас в гостях Ева Меркачёва, заместитель председателя Общественной наблюдательной комиссии Москвы, журналист «Московского Комсомольца». Ещё одна громкая история, за которой мы следим. У нас так как-то вот постепенно все новости сводятся к такому вестнику «Медиазоны»: всё так или иначе связано с дальней тюрьмой.

Е. Меркачёва ― Представьте, вот у нас жизнь в нашей стране… Потому что мы наблюдаем всё время за посадками…

С. Крючков ― Страна в стране.

Т. Фельгенгаэр ― Да. История с «Роскосмосом».

С. Крючков ― Научный сотрудник ЦНИИмаш 74-летний Виктор Кудрявцев арестован по делу о госизмене. Его обвиняют в передаче закрытой информации одной из стран НАТО. Во всяком случае, об этом нам сообщил «Коммерсант». По версии следствия, он передавал некие данные о разработках российского гиперзвукового оружия. Но узнали о его попадании в СИЗО «Лефортово» мы благодаря членам ОНК, потому что картотека судов по таким делам с некоторых пор закрыта.

Е. Меркачёва ― Закрыта.

С. Крючков― Если б не было бы, условно, Евгения Аникеева, который написал в своём блоге об этом, то мы и не узнали бы о том, что человек в столь преклонном возрасте…

Е. Меркачёва ― Да, мы с Женей как раз вдвоём ходили. Вот Женя сразу в блог написал. А я написала в «Московский комсомолец» об этом большую статью, потому что посчитала, что нужно привлечь внимание. Здесь несколько, мне кажется, граней таких важных. Первая — это, конечно, страшно то, что мы не будем узнавать по поводу этих дел ничего. Поверьте, вот в советское время даже считали, что всех этих шпионов, госизменников и вообще предателей родины надо клеймить позором, надо их имена называть. И называли.

Т. Фельгенгаэр ― Правда, придумывали, что изменники, да, но это детали.

Е. Меркачёва ― Но называли. Смотрите, сейчас что происходит. Сейчас такого человека можно просто забрать с улицы в любой момент… из дома, из постели, как было с этим учёным. И человек просто сгинул. Никто не знает, где он, что с ним происходит, понимаете? И это опасно. Почему? Потому что потом под видом таких преступлений будут хватать предпринимателей. И сначала навешают статью шпионаж, потом она просто уйдёт в суде, когда дело развалится, и останется там какое-нибудь мошенничество мелкое, но человека для всего общества не будет какое-то время, потому что закон будет позволять вот таким образом вообще скрывать информацию о всех этих людях.

Что меня поразило в случае с учёным? Во-первых, на сегодняшний день он самый пожилой обитатель, житель «Лефортово». И он, мне кажется, самый пожилой человек, обвиненный в госизмене вот на этом этапе. Конечно, смотреть жалко и страшно, потому что он худой, маленький, старенький очень, 74 года. И вот когда мы пришли, его переодели в тюремную робу, он провёл уже одну ночь… вот эти штаны, которые ему дали, он обкрутил их в несколько раз. Надо было видеть!..

С. Крючков ― Там размер какой-то…

Е. Меркачёва ― Да, размер не подошёл. Видимо, не нашли именно вот таких маленьких штанов. И он с этими штанами, которые замотаны, просит, умоляет, чтоб ему нашли коробок спичек, потому что, его когда забирали из постели дома, не дали ему взять с собой ничего. А он курит… Все, о чём он думает вот эти двое суток, это о том, как покурить… спичек нет. У него ещё диабет. Он не знает, как есть ту еду, которую приносят. Он говорит: «Наверное, это все очень вкусно… эта манная каша, которая была с утра. Но я не могу её есть, потому что у меня диабет. Мне, — говорит, — запрещено». Вот он сидит, голодает.

Как быть? Передачку ему принести никто не может, потому что, по его словам, дома осталась жена с внуками… Видимо, родители этих внуков куда-то уехали. И вот это положение такое сразу униженное… Человек ведь ещё не признан судом виновным. Мы должны это помнить, что в СИЗО все находятся до приговора. Это уже обращает на себя внимание. Дело не в том, что нельзя сострадать шпионам, как мне кто-то сказал.

Я однажды написала в Фейсбуке, давайте скинемся или найдём трусы… Не было трусов у одного такого шпиона, задержанного в Крыму. Это был моряк, он попал в СИЗО, и у него вообще ничего не было с собой. Он говорит: «Дайте мне хотя бы трусы».

Трусы ему потом нашли в администрации самого изолятора, но тем не менее я в Фейсбуке об этом написала. И люди ему даже перечислили какие-то деньги на счёт изолятора. Он потом за эти деньги, кстати, смог купить билет и уехать, иначе он бы не уехал вообще из Москвы. А ведь этого человека оправдали. Дело в отношении него закрылось. Попал ведь за шпионаж, за страшное преступление. Но оказалось, что, вроде как, все было надумано. И мы не знаем, как будет с этими делами. Там ещё дело одной женщины.

Т. Фельгенгаэр ― Скажите, что такого прямо жизненно необходимого в том, чтобы 74-летнего человека, страдающего диабетом, запирать в СИЗО?

Е. Меркачёва ― Я тоже не понимаю, потому что есть масса других мер пресечения. И если мы предполагаем, что вот 74-летний человек может ускользнуть из страны, то, получается, мы вообще не надеемся на наши границы, дискредитируем пограничную службу. И, вообще, в принципе, ведь можно поставить контроль, есть всё те же электронные браслеты, которые могут следить за любыми передвижениями; можно приставить конвой. Всякие варианты, на самом деле, существуют. Почему мы избираем самую жёсткую меру пресечения? Я вам скажу. Мне кажется, что это способ всё-таки поскорее расследовать дело и добиться нужных показаний.

Т. Фельгенгаэр ― Ева, вы же прекрасно знаете, что значительная часть дел в ЕСПЧ связана именно с затягиванием расследования и с тем, что людей могут годами держать в СИЗО. Вспомните хотя бы дело Урлашова.

Е. Меркачёва ― Почему его годами держали в СИЗО? Потому что он не признавался. Если бы он признался, он бы просто отсудился.

Т. Фельгенгаэр ― А, то есть это такая форма пытки?

Е. Меркачёва ― Конечно.

С. Крючков ― «Давай мы тебя запрём в СИЗО, чтоб ты по-быстрому признался».

Е. Меркачёва ― Конечно, так и говорят. Да, так и говорят. Более того, иногда… это не по этим делам, не по шпионским, а в принципе… следователь сразу же, что называется, раскладывает карты перед заключённым и говорит: «Вот не признаешься — буду тянуть. Года 3 будешь судиться потом ещё. Потом выйдешь, и тебе уже будет не до чего. Жена у тебя за это время бросит тебя, найдёт другого, дети вырастут. А так, — признаешься, — сейчас в особом порядке дадут тебе года полтора максимум. Тут выбирай: или так, или так». И многие выбирают. У меня был случай: когда я пришла, по-моему, это был 4-й изолятор, и там был мужчина, которого обвинили в краже мотка проволоки за 10 тысяч рублей.

И он рассказывает, как он пьяный шёл, поймал какого-то таксиста, таксист его довёз, а потом узнал, что денег у него нет, и выбросил его просто где-то по дороге… это в Подмосковье было. И он залез на дачу. Проснулся, открывает глаза: стоит полиция и хозяин дачи, который вернулся. И они говорят: «Ты как тут оказался? Ты, наверное, хотел что-то украсть». И вот был большой моток проволоки. Они ему, значит, его вменили. А поскольку он был приезжий (он был не москвич, он работал здесь), то сразу же избрали меру пресечения заключение под стражу. И всё.

И вот пришёл следователь и говорит: «Слушай, скорее всего, ты не брал этот моток проволоки. Я верю, что тебе она не нужна… За 10 тысяч ты бы не стал морочиться, его перепродавать где-то. Но вот история такая: будешь сейчас сидеть года 3. А если признаешься быстро, мы тебя в особом порядке… и дадут тебе максимум 6 месяцев колонии, а то, может, и вообще условно дадут тебе, потому что в первый раз за этот моток проволоки». И он говорит: «Я признался». Я говорю: «Зачем вы признавались?». Он говорит: «Ну а чё, мне охота тут сидеть? Говорит, вот сейчас мне дадут либо условно, либо колонию-поселение…».

Т. Фельгенгаэр ― Интересно, что ему в итоге дали?

Е. Меркачёва ― Не знаю.

Т. Фельгенгаэр ― Чаще всего потом получают по полной. Знаем мы такие дела.

Е. Меркачёва ― Бывает и такое, да. Была история, может быть, вы помните, по «делу Гайзера», когда один из ключевых свидетелей, который вроде давал показания в обмен на то, что он в особом порядке и получит мало лет, в итоге получил 6 лет, если не ошибаюсь. И в тот же момент он сразу же стал говорить, что его принуждали… Вот так.

С. Крючков ― Из общения с Кудрявцевым вам стало ясно, перед ним такая вилка поставлена?

Е. Меркачёва ― Нет, не стало ясно. Но был один очень интересный момент, когда он у нас спрашивал, каким образом можно связаться с женой, потому что у него нет денег на счету; соответственно, купить конверты он не может и бесплатно письмо никто не отправляет. Мы сказали, можно всё-таки обратиться на имя начальника СИЗО. Он, может быть, выделит вам конверт бесплатный, вы напишите письмо, оно уйдёт, и тогда она вам что-то ответят и пришлют ещё в том письме вложенные новые конверты. Возникнет такая переписка. А он говорит: «А можно я следователя попрошу, чтобы он ко мне пришёл, и он бы позвонил? Я его попросил бы, чтоб он связался с женой и всё в порядке было бы». Я говорю, можно. Он говорит: «Окей, тогда я сейчас напишу заявление, что прошу следователя ко мне прийти».

И тут же он сам себя прервал и говорит: «А вы знаете, а вдруг следователь решит, что это я его зову, чтобы признаться, а я не признаюсь, а я попрошу жене позвонить, и он разозлится на меня. Говорит, — нет, наверное, я не буду его звать». В общем, такая история.

Т. Фельгенгаэр ― Приходят сообщения. Верховный Суд Карелии оставил без изменения меру пресечения главе «Мемориала» карельского Юрию Дмитриеву. Остаётся он под арестом. Вот это чудовищная абсолютно история, которая похожа просто на какую-то месть силовиков.

Е. Меркачёва ― Да. Вы знаете, я Юрия Дмитриева видела. Ну, правда, он не производит впечатление человека с отклонениями какими-то: с сексуальными или какими-то прочими. Он тоже такой же старичок: седой такой, своеобразный, с чувством юмора, такой вот прямой, во многом откровенный, который вот так может рубить с плеча. И вы знаете, мне показалось, тут даже месть не ему была в конечном итоге, а месть всем нам, правозащитникам, которые встали на позицию попытаться его освободить. Потому что нам очень хотелось доказать и Следственному комитету, и тем, кто за ним стоит…

«Ан нет, а мы всё равно посадим. А вот будет сидеть». Знаете, на принцип когда пошли. Это же вот, наверное, история и с Серебренниковым, мне кажется, из этой серии во многом.

Т. Фельгенгаэр ― То есть общественный резонанс мешает?

Е. Меркачёва ― Не всегда. Когда мы говорим про какие-то дела явно абсурдные и вот прямо показываем это, то да. Но если дела всё-таки по каким-то серьёзным статьям, в качестве примера мы можем «дело Дмитриева» привести, здесь могут всё подать по-другому. Иногда подать по-другому невозможно. Вот просто невозможно!

Т. Фельгенгаэр ― Ну, и тут невозможно, потому что экспертиза сказала, что у него нет никаких отклонений.

Е. Меркачёва ― Да. Но вот я просто читала те аргументы, которыми оперировала другая сторона. Вот там всё-таки были какие-то аргументы. Не знаю, они их, может, притянули за уши. Может быть, они вообще их выдумали. Но там, в частности говорилось, что «а почему он фотографировал девочку спящей голую?». Ещё там что-то… То есть можно за что-то зацепиться. Так ли это или нет? Может быть, он не фотографировал, и никаких этих фотографий нет. Но, тем не менее у них были какие-то аргументы. Они чем-то пытались доказывать, что что-то в этом деле не так.

А иногда бывает вообще просто абсурд! Но как докажешь, что здесь вот не стакан воды, а что передо мной граната? Очевидно, что это не так. И тогда они отступают. Вот здесь нужно всегда очень чётко соизмерять, насколько общество готово идти до конца, отстаивая интересы своего представителя; насколько оно может оперировать; насколько оно может вмешаться в процесс следствия. Это важно. Потому что, если мы будем проводить свои такие общественные расследования параллельно с теми, которые ведёт следствие, мы очень многого можем добиться.

С. Крючков ― С «делом Дмитриева», главы карельского «Мемориала», что-то роднит дело чеченского правозащитника Оюба Тетиева, процесс над которым стартовал в Шали? Или это региональная специфика, это отдельная история?

Е. Меркачёва ― Вы знаете, надо быть, наверное, погружённой в это второе дело, поэтому я вот сравнить так не смогу.

С. Крючков ― Масса вопросов ещё относительно голодовки Олега Сенцова. 71-й день!

Е. Меркачёва ― Да.

С. Крючков ― Как вы относитесь к тому, что к одним людям, как к Сенцову, всеобщее внимание, пишут нам многие слушатели, а к простым гражданам, которые сидят за бухту, как вы высказались, проволоки, никакого интереса? Способно ли дело Сенцова, при всей его трагичности, стать каким-то двигателем интереса, внимания подвижек в самой системе?

Е. Меркачёва ― Вы знаете, я как раз недавно писала большую статью по поводу другого голодающего. Это человек, который приехал поступать в Авиационный университет в Москву. И ему подсунули, судя по всему, наркотики. И вот он в качестве протеста голодает. Вот сейчас он умирает. И на фоне голодовки Сенцова, про него никто не знает и не узнает. И в принципе, это мало кого касается, потому что человек он неизвестный: он приезжий парень, 21 год. И это вот я к чему говорю? К тому, что голодовка, в принципе, имеет смысл, если у человека есть уже какое-то имя. Если же он обычный заключённый… Я, просто, видела массу таких голодовок, которые ничем не заканчивались…

Буквально позавчера ездили в «Лефортово», где голодает один арестант, он голодает уже, по-моему, 21-й день. К нему до сих пор не пришёл прокурор. Меня это потрясло просто до глубины души! При этом я знаю, что этот изолятор обязательно должна курировать Генеральная прокуратура. И я не понимаю, как случилось так, что никто не появился. И я видела истории, когда человек голодал и понял, что смысла в этом никакого нет. В итоге, начинал есть, а потом умирал, потому что выход был неправильный. Поэтому я вижу в голодовке только зло, потому что люди рассчитывают, что они привлекут внимание, что общество сейчас отреагирует. А в итоге никто к ним не приходит, вот даже тот же прокурор, общество об этом редко когда говорит и пишет. Вот только я написала про того парня… И смысла в этом вообще никакого нет.

А вот Сенцов… Тут другая история, потому что это человек с именем; человек, за судьбой которого наблюдает не только Россия, а вообще весь мир. Поэтому тут совсем-совсем другая история. И голодовка в качестве привлечения внимания у Сенцова, я считаю, такой хороший тактический был шаг.

Т. Фельгенгаэр ― Хороший, но очень драматичный и опасный.

Е. Меркачёва ― Да. Это да. И ему, причём, несколько раз уже говорили, что могут пострадать внутренние органы, могут начать отказывать на каком-то этапе печень, почки. Поэтому он согласился на те самые питательные смеси, про которые упоминала Уполномоченная Москалькова. Это не значит, что он прерывает голодовку. Голодовка продолжается. А вот эти смеси дают обычно тем людям, которые после операции сами не могут есть. И ещё есть всякие капельницы… Ну, это глюкоза, это витамины для поддержания состояния. Я тоже считаю, что это нужно голодающим обязательно вводить с их согласия, разрешения. При этому не считается, что они бросили голодовку.

Т. Фельгенгаэр ― Ну, а эффект, результат?

Е. Меркачёва ― Эффект всё-таки…

Т. Фельгенгаэр ― Эта трагедия продолжается.

Е. Меркачёва ― Трагедия продолжается. Но, по крайней мере за ней наблюдают многие. Про Сенцова мы спрашиваем чуть ли не каждый день. Вот я как член Общественного совета часто интересуюсь, в каком он состоянии. Мне отвечают, удовлетворительном. Я думаю, что если ему резко поплохеет, то об этом точно мы сразу все узнаем, потому что привлечено внимание к нему. Я очень надеюсь, что будет эффект от самого этого акта. И он надеется, что его обменяют. И мы бы хотели. Я не понимаю, какой смысл держать его. Почему мы держимся за Сенцова? Вот в данном случае я говорю с позиции властей. Почему не обменять его?

Т. Фельгенгаэр ― Потому что они сделали его российским гражданином и настаивают на этом. Это же политическое дело.

Е. Меркачёва ― Да. Но иногда, мне кажется, все-таки лучше не приносить в жертву конкретного гражданина, в том числе своего, если они его считают своим гражданином, а просто отдать, раз уж сам он хочет туда.

С. Крючков ― Мы же понимаем, кто будет принимать решение. Вы как член Комиссии при ФСИН вряд ли способны повлиять на решение. Это от нас не зависит. Мы можем наблюдать. Но насколько далеки мы в этом наблюдении от конкретного решения?

Е. Меркачёва ― Ну, знаете, всё равно голодовка Сенцова очень напоминает мне голодовку Надежды Савченко, к которой мы постоянно ходили, и которая по сути была в таком же положении и так же питательные смеси принимала, периодически ей какие-то там вливания глюкозы назначали. И мы всё-таки видим, что результат был позитивный: её обменяли. Мы надеемся, что то же самое произойдёт с Сенцовым.

С. Крючков ― Ну, здесь как-то не очень часто удаётся и правозащитникам, и адвокатам даже дойти до Сенцова. И Москалькова, и адвокат Дмитрий Динзе сообщают нам о состоянии здоровья этого человека по мере возможности, а возможностей этих не так много.

Е. Меркачёва ― Салехард очень далеко. Причем до этой колонии ещё нужно добраться, насколько я знаю, из аэропорта там чуть ли не лесом, полем…

Т. Фельгенгаэр ― Ну да. Иногда из-за паводка нельзя добраться.

Е. Меркачёва ― Там всё очень сложно. Я полагаю, что и направление его именно в такую отдалённую колонию тоже было политическим каким-то актом. Скорее всего, оно согласовывалось в Администрации Президента, и решено было подальше его, чтобы меньше ходили. И я очень сомневаюсь, что в Салехарде действенный ОНК. Настолько действенный, чтобы могли голодающего Сенцова навещать там через день. Вряд ли. Мы вообще ничего не слышим о том, как он там, от правозащитников. Мы слышим от Уполномоченного либо само ФСИН нам что-то может рассказать.

С. Крючков ― А по линии ОНК какое-то взаимодействие есть? То есть вы можете, условно говоря, как человек, представляющий столичную ОНК, узнать от своих коллег из Салехарда?

Е. Меркачёва ― Можем. Но у нас таких контактов нет налаженных. И особенно они не идут на связь с нами. Они считают, что вот, в Москве легко и просто, а им в регионах сложно, потому что на них все давят. И они зачастую не знают, как себя вести, боятся всего. На это я отвечаю одно: если бояться, то не нужно заниматься в принципе правозащитой. Потому что мы должны все понимать, что каждое наше слово, наше действие, понятно, кому-то не понравится.

Ведь те люди, которые посадили осуждённого в конечном итоге за решетку, конечно же, не хотят ни огласки, не хотят, чтобы знали про пытки, про избиения. И если им подыгрывать, если всего бояться, то, мне кажется, просто нужно положить мандат и уйти. Вот человек занимает чьё-то другое место — того, кто бы бился, кто бы боролся, кто бы не допускал, чтобы происходил этот ужас.

Т. Фельгенгаэр ― Но, вот хорошо, если они считают, что в Москве всё легко. Наверное, стоит обратить внимание региональных ваших коллег на то, что происходит с Анной Павликовой. Это же московское СИЗО «Матросская тишина». Это дело нового величия. 18-летняя девочка… Тогда она была 17-летней, когда её из дома забрали.

Е. Меркачёва ― То, что с Анной Павликовой происходит, это ужасно. Вот могу сказать, что… нам, самым действенным, кстати, членам ОНК, запретили проход в «Матросскую тишину». Я не смогла её ни разу навестить. Меня туда просто не пускают. Это как раз был акт такой Следственного комитета, на наш взгляд: попытка закрыть нам туда проход после скандала с веб-камерами, которые мы обнаружили. Но мы про Анну Павликову знаем. Просим своих коллег, чтобы они приходили к ней и как-то сообщали, сами делаем запросы.

У неё масса болезней. У неё такой список заболеваний, что просто с ними реально молодой девчонке не знаешь, как дальше жить. Тем более, когда её везли и когда задерживали ещё, продержали в холодной машине несколько часов — она застудила придатки. И сейчас там даже поставлен вопрос о том, сможет ли она когда-нибудь стать матерью или нет. У неё были заболевания, связанные с нервными всякими болезнями, и вообще, в принципе, читая такой список заболеваний…

И, опять же, там с психологической точки зрения. она наблюдалась в неком институте, который как раз по нервным болезням. Тут понятно, что ребёнку нужна была помощь всегда профессиональная, даже если он во что-то заигрался, даже если он куда-то попал, влез. Нужно было как-то помочь. Можно было назначить какой-нибудь курс терапии хорошей, ещё что-нибудь. Если они считали, что была создана какая-то вредоносная организация, но мы же, кстати, знаем, что это такое, кто это создавал.

Т. Фельгенгаэр ― Да. Что сами же они её и создали.

Е. Меркачёва ― Поэтому здесь, в общем, не так всё просто. Вы знаете, это политическое тоже дело. Вы же помните, мне кажется, всё было связано с тем, когда говорили, что среди молодёжи у нас вот начинаются такие антиконституционные якобы настроения. Если такая фраза прозвучала, её надо было чем-то подтверждать. Поэтому нужны были такие дела…

С. Крючков ― Подтверждать на судьбе на 18-летней девчонки?

Е. Меркачёва ― Мы с вами это понимаем, потому что, наверное, у нас другое вообще восприятие и ответственность. А те люди, которые работают за погоны, за звёздочки, те люди понимают, что на таком деле, как у Анны Павликовой, можно получить генерала. Поверьте, им совершенно всё равно, что будет конкретно с этой девчонкой. Они скажут: «Ну, дура. Ну, вляпалась. Ну, зачем она вообще связывалась вот с этими товарищами? Зачем она вообще ходила куда-то?». Они считают, что они правы.

Т. Фельгенгаэр ― Ну, сейчас, когда имя Анны Павликовой всё чаще звучит в СМИ, о ней начали говорить, её судьбой начали интересоваться… В ближайший четверг у неё рассмотрение меры пресечения очередное, может что-то измениться или нет?

Е. Меркачёва ― Мы очень надеемся. Вот повторюсь, список заболеваний огромный. Если его просто зачитать судье, если у неё есть совесть, мне кажется, она должна всё-таки принять решение перевести её хотя бы на домашний арест. Куда она сбежит эта девчонка? Ей некуда бежать. И денег у неё на это нет. И, плюс, опять же повторюсь, можно было бы рассчитывать на то, что как-то под контролем вполне, под этим браслетами электронными, конвой приставить, всё что угодно. Если опять её не отпустят, то, на мой взгляд, эти люди просто берут на себя ответственность за её жизнь и здоровье. Совсем там у неё всё плохо. Её пытаются подлечить, как могут.

Но, я говорю, там нужна, во-первых, специализированная помощь; во-вторых, это всё не должно происходить в недрах изолятора. Там же обстановка… Вы знаете, что она там начинает разговаривать уже с дверью; она там какие-то вещи вспоминает, сказки… Ну, она ребёнок. Она вот настоящий ребёнок. И все люди, которые с ней так или иначе сталкивались, которые видели её там, они были как раз в шоке от того, что ребёнка посадили!

Т. Фельгенгаэр ― Вот, просто, я смотрю сейчас на примере этой истории с Ярославской колонией… Только после того, как было опубликовано видео и там поимённо перечислили всех, кто участвовал в этих пытках, что-то сдвинулось с мёртвой точки. Сейчас в истории с Анной Павликовой… Ну что, нам надо как-то публиковать, выяснять, кто все эти оперативники?

Е. Меркачёва ― Я думаю, надо.

Т. Фельгенгаэр ― Которые фальсифицировали это дело, придумывали это самое «Новое величие», потом, значит, её сажали и держали в СИЗО? Что-то изменится или опять нам ждать, пока что-то непоправимое случится?

Е. Меркачёва ― Нам нужно, по крайней мере, не молчать. И очень здорово, что вы задаёте вопрос. Татьяна, спасибо вам, что вы вообще про Аню вспомнили сейчас. Это действительно важный момент, потому что был такой период, когда казалось — вот все забыли, что Аня в СИЗО. И не только там она. Ну, вот у нас же бывает информационная волна: какой-то повод — все прокричат, и потом уйдут. Если же мы наблюдаем за этим, мы как общество, как представители, если мы следим, если мы требуем ответа у власти, мы рано или поздно получаем этот ответ. Мне кажется, это тот случай, когда нужно потребовать.

Пусть нам покажут материалы какие-то, пусть нам покажут того оперативника, который, как уже независимое расследование подтверждает, убедил их написать какую-то программу и уже из этой программы сделал вид, что вот организация состоялась, соответственно, за неё можно арестовывать молодых людей. Вот мне кажется, надо требовать и в конечном итоге мы получим то, что мы требуем. Если же мы будем молчать, то ничего не изменится.

С. Крючков ― Ну, вот сегодня к зданию Генпрокуратуры вышел ваш коллега, правозащитник Лев Пономарёв, он проводил пикет с требованием изменить меру пресечения фигуранткам дела «Нового величия»: Дубовик и Павликовой. Его задержали, собственно говоря. Видите, требования требованиями, а машинка-то работает во вполне заданном направлении.

Е. Меркачёва ― Работает. Но, знаете, я могу сказать на это, что жернова этой машины в конечном итоге всё равно переламывают людей, которые и запускают их. Вот это единственное, что меня успокаивает, что есть некий вселенский закон. И я потом, когда встречаю в том же СИЗО всех этих следователей, которых обвинили, они говорят: «Мы не виноваты». Я понимаю, что я раньше слышала, то же самое говорили люди, которых эти следователи сажали. То есть нам только начать надеяться на закон кармы какой-то: на то, чтобы они вот сейчас понимали, что и по ним эта система проедется.

Т. Фельгенгаэр ― В любом случае, мне кажется, нельзя как-то радоваться, когда человек оказывается в тюрьме.

Е. Меркачёва ― Согласна с вами. Нельзя ни в коем случае. Но чтобы они это понимали — вот, что важно. Когда мы им напоминаем, что в такой ситуации могут оказаться они сами, мне кажется, у них что-то переключается в голове, и они уже не начинают так жестить, как жестили до этого.

Т. Фельгенгаэр ― Ну, как… Смотрите, вот Реймер, да? Какой был большой начальник. Это же при нём тоже всё происходило в системе ФСИН, а сейчас он сам сидит! И таких примеров на разных уровнях мы можем много вспомнить.

Е. Меркачёва ― Примеров очень много.

Т. Фельгенгаэр ― И это ничего не меняет. Каждый думает, что он самый умный, и его это дело не коснётся.

Е. Меркачёва ― Да. Но надо тогда понимать, что всё равно есть эта система, которая может тебя в любой момент, в любую минуту перемолоть. Вот с осознанием этого жить и делать хотя то, что ты можешь делать, — справедливое, какое-то честное дело, это, мне кажется, уже будет твой вклад в изменение в целом ситуации.

С. Крючков ― Но есть ещё одна история, которая находится в поле публичного внимания. Арестованный глава Серпуховского района Подмосковья Шестун, которого обвинили в незаконной передаче земельных участков, тоже посредством ваших коллег жалуется на условия содержания.

Е. Меркачёва ― Он мне как раз передал это письмо, а я его уже тогда передала своим коллегам. Мы с ним разговаривали позавчера долго. Он изменился. Он меня первым делом спросил: «Ева, — говорит, — я, наверное, поплохел». У него уже какие-то пятна появились на лице. Не знаю, что это, аллергия или что-то ещё. Он постригся налысо — это его знак протеста. Он говорит, что в принципе не понимает, почему он оказался в «Лефортово», где находятся государственные преступники и люди, совершившие действительно особо тяжкие преступления. Он спрашивает: «Здесь вообще никогда не был человек моего уровня?». Ну, его уровня — главы какого-то муниципального района. Были губернаторы, были генералы…

Т. Фельгенгаэр ― Министры.

Е. Меркачёва ― Да, министры. «И тут я», — говорит. Он говорит: «Они, наверное, хотят мою самооценку повысить. И, вообще, что я такого сделал антигосударственного, что меня посадили в «Лефортово»?». И он спрашивает: «Неужели всё это из-за тех записей, в которых он обращался к властям и озвучивал имена?». Он ещё тоже считает, что власть на сегодняшний день обладает уникальной способностью делать из своих друзей, из тех, кто хочет ей помочь, настоящих врагов. То есть, когда люди пытаются якобы открыть глаза, как им кажется, на какую-то несправедливость, а их за это сажают. Вот он считает себя в такой ситуации. Знаете, мне сейчас интересно, чем закончится дело всё-таки с выборами. К нему же не пускали нотариуса долгое время.

И когда уже должен был пройти нотариус в СИЗО №5, где он находился до этого, его срочно перевели в «Лефортово», причём это было сделано в один день. Нотариуса не допустили. И по последней моей информации, поскольку Элла Памфилова уже подключилась к истории этой и должны пустить… Ну, не имеют права не пустить. Знаете, что сделали? Они сейчас обратились в нотариат и сказали, чтобы никто вообще из нотариусов не ходил никакие доверенности к Шестуну оформлять.

По крайней мере, так жена его заявляет. Он стала обзванивать просто подряд всех нотариусов, и все ей отказывают. Говорят, нет, нам запретили, нам запретили. Но это вообще, мне кажется, нонсенс. Ну, как так? Неужели нельзя как-то посерьёзней что ли? Какие-то игры такие на уровне, знаете, детских обид. Как-то всё очень…

Т. Фельгенгаэр ― Жаль, что эти детские обиды ломают…

С. Крючков ― Человеческие судьбы.

Т. Фельгенгаэр ― Да. И жизни. Как-то так получается. Хотела я вам ещё задать один вопрос такой чисто организационный, наверное. Касается он работы разных колоний. Ну, вы знаете, что можно связываться с заключённым либо обычной почтой (есть услуга «ФСИН-письмо», электронная почта), есть родная связь, когда можно позвонить человеку, с ним 15 минут поговорить. Вот Никита Белых, который этапирован в Рязанскую область, в ИК-5 в Клекотках, сидит в колонии, которая не подключена вообще ни к чему: ну, там просто никаких сервисов, ничего нет.

Когда пишешь в колонию и говоришь: «дорогие друзья, подключите, пожалуйста «ФСИН-письмо», потому что они-то со своей стороны готовы», начальник колонии отвечает, что они не планируют подключаться; идите лесом… Вот как заставить ФСИНовское начальство хоть что-то сделать?

Е. Меркачёва ― Я вас понимаю. Вы знаете, кстати, у нас такой же спор очень долго идёт с СИЗО «Лефортово» — это единственный изолятор, который не использует электронные письма. Они нам говорят: «А покажите нормативный акт, где прописано, что должна быть вот такая электронная форма связи». Этого действительно нет. Поэтому нужно только путём внесения в законодательство чётких изменений, где будет прямо конкретно прописано, что в каждой колонии должна быть электронная связь или Скайп, тогда потом везде разрешат. Только таким образом. Потому что иногда они, знаете, как рассуждают: то, что не закреплено, то, что не является обязанностью, они делать не будут. У нас такая же история с турниками. Поскольку они чётко не прописаны, их кто-то ставит и заключённые могут хотя бы повисеть в прогулочном дворике, спина же устает и болит, а кто-то отказывается ставить.

Со спортзалами. Спортзал не прописан конкретно, что он должен быть. Поэтому в каких-то изоляторах есть и пользуется просто бешеной популярностью — люди готовы платить деньги какие-то, чтобы пойти позаниматься. А где-то категорически отказываются, чтоб спортзал был. То же самое с продуктами. Так называемый ресторан, когда можно заказать блюда определённые. Где-то это есть, где-то этого нет. Есть прогрессивные учреждения, которые не боятся, которые готовы. Они это делают. И там действительно совсем по-другому живёшь. Вот там живёшь как будто ты заключённый нового века. Всё в порядке с тобой. Вот Полонский как жил. Он, кстати, очень хвалился своим изолятором. Он считал, что вообще неплохо всё. Потому что там позволялось это.

С. Крючков ― Вот так вот стремительно пролетел этот час. Ева Меркачёва, заместитель председателя Общественной наблюдательной комиссии Москвы, журналист МК, была сегодня гостем «Эха Москвы». Программу провели Станислав Крючков, Татьяна Фельгенгауэр.





ОТЗЫВЫ ЧИТАТЕЛЕЙ

Ева, всё что Вы рассказали, говорит лишь о долговременной селекции уродов, благодаря которой сформирована пенитенциарная система РФ. Прогноз на будущее тяжёлый.
________________________________________

Странно, что мало комментариев…
________________________________________

Ничего странного — НЕЧЕГО комментировать, всё ясно. "Правоохренительные структуры" неизбежно и стремительно деградируют и первыми превращаются в вооружённые банды и третируют население.
________________________________________

Самый верный признак приближающегося краха "ымперии зла". Единая "правоохранительная" система на наших глазах распадается на отдельные бандитские группировки по территориальному признаку. Причина — никому НЕНУЖНОСТЬ всей этой "силовой системы". Они уже никому НЕ нужны и прекрасно это понимают. Они ВЫДУМЫВАЮТ себе работу — фабрикуют уголовные дела и прочее. Они пытаются оправдать свою "необходимость" для социума. Пытаются сохранить и укрепить свою власть, заодно пограбить население.

Что это такое мы наблюдаем в этой стране? Ничего удивительного! Обычный исторический процесс. Обыкновенное СРЕДНЕВЕКОВЬЕ. Тут наступает "эпоха феодальной раздробленности"…
________________________________________

Страшное наследство ужасной страны. Путинский режим разбудил всех этих упырей, которые сидели по щелям, как клопы. Теперь они напились свежей крови и плодят себе подобных. Все силовые структуры выстроены так, что отвергают любой ценой и выдавливают из себя тех, кто не хочет пачкаться и пытается сохранить порядочность.

Изменить что-то нормальным путём уже невозможно. Открытым остаётся только один вопрос: когда начнут стрелять по толпе. А то, что начнут, можете не сомневаться, исполнителей более чем достаточно.
________________________________________

Картина маслом: злобные "рыцари" некоего могущественного "сеньора" схватили юную девицу Анну Павликову и заточили её в темницу в мрачных подвалах "Замка на Бугре"…

Что это? Ничего особенного! Обычный средневековый беспредел. Безвластие. Кто во что горазд. Власть УЖЕ распалась на мелкие бандитские группировки. Власть осуществляют мелкие вооружённые бандиты на местах. Власть в руках мелких шаек по территориальному признаку. Это уже много раз бывало в истории.
________________________________________



ИСТОЧНИК

Станислав Крючков, Татьяна Фельгенгауэр

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие новости  другие новости   
Дополнительные ссылки

ТЕМЫ:

  • Власть (0) > Беспредел (0) > Террор (0)
  • Власть (0) > Беспредел (0) > Тюрьмы (0)
  • Власть (0) > Беспредел (0) > Преступления (0)
  • Нравственность (0)
  • ПУБЛИКАЦИИ:

  • 21.08.2018 - РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕРРОР
  • 19.08.2018 - ПЕРСОНАЛЬНО ВАШ ВАСИЛИЙ ОБЛОМОВ
  • 19.08.2018 - ОТ ВИНТОВКИ МОСИНА ДО АВТОМАТА КАЛАШНИКОВА
  • 18.08.2018 - ДЕМОНСТРАЦИЯ БЕСПРЕДЕЛА НАСИЛИЯ
  • 18.08.2018 - ПОБЕДОНОСНОЕ ДОСТИЖЕНИЕ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ
  • 15.08.2018 - МИТИНГ В РОСТОВЕ ПРОТИВ ВЫРУБКИ
  • 15.08.2018 - НУЖНА ЛИ НАМ ЖУРНАЛИСТИКА, ВЫБОРЫ?
  • 14.08.2018 - «ИСКАНДЕРЫ» ЕЩЁ СМЕЮТСЯ?
  • 14.08.2018 - САНКЦИИ — ПОЧЕМУ, ОТКУДА?
  • 13.08.2018 - ЗАЧЕМ В РОССИИ ПОВЫШАЮТ НДС
  • 12.08.2018 - ЭТО СДЕЛАЛ ПУТИН
  • 11.08.2018 - О ЦЕНТРАЛЬНОАФРИКАНСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ
  • 10.08.2018 - ИНТЕРВЬЮ МИХАИЛА СААКАШВИЛИ
  • 10.08.2018 - МИНОТАВР И ЕГО ЛАБИРИНТ
  • 08.08.2018 - СОЦИАЛЬНАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ
  • Copyright ©2001 Яблоко-Волгоград     E-mail: volgograd@yabloko.ru