Волгоградское региональное отделение Российской Объединённой Демократической Партии "ЯБЛОКО" 
 
Официальный сайт
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Назад на первую страницу Занести сайт в Избранное Послать письмо в Волгоградское Яблоко Подробный поиск по сайту 18+

Всем, кому интересна правда

ЯБЛОКО
nab
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
   
ВЕКОВАЯ МЕЧТА РОССИИ!
ПОРЯДОК ПОДСЧЁТА ГОЛОСОВ
ВОЛГОГРАДСКОЕ «ЯБЛОКО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВИДЕОМАТЕРИАЛ «КОПИЯ ПРОТОКОЛА» В ПОМОЩЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ ВЫБОРОВ
СУД ПО ИСКУ "ЯБЛОКА" О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ В ВОЛГОГРАДСКУЮ ГОРОДСКУЮ ДУМУ
ГРИГОРИЙ ЯВЛИНСКИЙ В ВОЛГОГРАДЕ
новое на сайте

[31.12.2010] - ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕАЛЬНО ИЗМЕНЯЕТ МИР

[20.12.2010] - «БРОНЗОВЕТЬ» В «ЕДИНОЙ РОССИИ» СОВЕРШЕННО НЕЧЕМУ И НЕКОМУ, ОНА МОЖЕТ ТОЛЬКО ЗАГНИВАТЬ И РАЗЛАГАТЬСЯ

[22.04.2010] - РОССИЯ - МИРОВОЙ ЛИДЕР В РАБОТОРГОВЛЕ

рассылка
Подпишитесь на рассылку наших новостей по e-mail:
наша поддержка

российская объединённая демократическая партия «ЯБЛОКО»

Персональный сайт Г.А. Явлинского


Природа дороже нефти

Help to save children!
Фракция «Зелёная Россия» партии «ЯБЛОКО»

Современный метод лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения

Александр Шишлов - политик года в области образования

Московское молодёжное "Яблоко"

За весну без выстрелов

Начало > Новости > Публикация
Новости

[12.06.2019]

ХРАНИТЕЛИ ОБЩАКОВ СИЛОВЫХ ОПГ

Ева МЕРКАЧЁВА: российская журналистка, писатель, правозащитник, Заместитель председателя ОНК Москвы, член Общественного Совета ФСИН России, обладатель журналистских премий «Золотое перо России», национальной премии в области печати «Искра»


Ева МЕРКАЧЁВА:


Недавно я была в «Лефортово», там один из самых известных, самых скандальных, на мой взгляд, заключённых — Черкалин, полковник ФСБ, у которого нашли 12 миллиардов, который переплюнул полковника Захарченко с 8 миллиардами. И теперь его называют «новый Захарченко».

Вот он «богаче» на 4 миллиарда, «богаче» — в кавычках, естественно, потому что ещё будут выяснять, кому эти деньги принадлежат. Но мы, конечно, понимаем, что в одном и другом случае это был некий общак. Мне кажется, в нашей стране все понимают, что такое общак.

Потому что как бы то ни было, наша страна богата криминальными традициями, и мы прекрасно знаем, что есть такое понятие как «общак». Оно не только в тюрьме, сейчас оно используется в правоохранительных органах, которые зачастую сами организуют целую ОПГ.

Это банк, который идёт на общие цели. Если брать чисто в криминалитете, общак часто используется, чтобы «греть» (поддерживать) тех людей, которые попадают за решётку. Из общака тратили средства на покупку сигарет, продуктов, потому что среди арестантской братии очень многие не имеют ни родных, ни близких и некому передать даже какую-то посылочку самую простую. Вот как раз из общака такие люди поддерживались.

Но конечно эти средства из общака не тратят на тех полковников, которые сидят. Нет-нет, во-первых, их не так много сидит всё-таки. Хотя, если мы говорим сейчас, несмотря на общее сокращение арестантов в наших колониях и тюрьмах и несмотря на то, что колонии и тюрьмы в целом закрываются, наоборот, открываются новые лагеря для бывших сотрудников правоохранительных органов. Как раз они переполнены и в них есть нужда. Это, наверное, всё под лозунгом борьбы с коррупцией…

Но я знаю: этот общак тратится на цели поддержания их сообщества, определённой части этого сообщества.


А. Нарышкин ― Это дневной «Разворот». Здесь Алексей Нарышкин, Алексей Соломин. Привет! Наша гостья — Ева Меркачёва, журналист «Московского комсомольца», член СПЧ при президенте РФ. Приветствую вас.

А. Соломин ― Вы у нас всегда становитесь источником новостей о текущем состоянии тех или иных сидельцев известных. Об этом, естественно, обязательно поговорим. Но вот сегодня люди обеспокоены. Я получил SMSку от МЧС, что жара неожиданная в Москве, будьте, мол, осторожны. Мне вдруг стало интересно, как у нас в СИЗО переносят такие невзгоды? У них внутри состояние воздуха нормальное, или они там все вешаются?

Е. Меркачёва ― Слушайте, плохо, на самом деле. Всё, конечно, зависит от изолятора, от того, какое это здания — старое, нестарое. Где-то легче, где-то хуже.

Недавно я была в «Лефортово», там один из самых известных, самых скандальных, на мой взгляд, заключённых Черкалин, полковник ФСБ, у которого нашли 12 миллиардов, который переплюнул полковника Захарченко с 8 миллиардами. И теперь его называют «новый Захарченко». Вот он «богаче» на 4 миллиарда, «богаче» в кавычках, естественно, потому что ещё будут выяснять, кому эти деньги принадлежат. Но мы, конечно, понимаем, что в одном и другом случае это был некий общак. Так вот, он сказал, чем прекрасно «Лефортово», как хорошо находиться в эту жару там в заточении, что стены такие, достаточно широкие, каменные, и холод там задерживается. Чувствуется прохлада. В общем, всё как надо…

А. Нарышкин ― А вообще, заключённые могут куда-то пожаловаться, что у них, например, зимой холодно, летом горячо?

Е. Меркачёва ― Конечно, они нам и жалуются в первую очередь, и правозащитникам, которые их навещают, членам ОНК. Обычно так и бывает, да: летом жарко, зимой холодно.

А. Нарышкин ― А потом? Вот вы, например, приходите в эфир, вы пишите у себя в «МК» про то, что им душно. Мы, может быть, сочувствуем некоторым и них. А дальше-то что-то меняется?

Е. Меркачёва ― Меняется, конечно. Во-первых, на сегодняшний день в каждом изоляторе уже разрешены вентиляторы.

А. Нарышкин ― Сами должны покупать?

Е. Меркачёва ― Да. Можно купить через интернет-магазин. Можно сделать так, чтобы родственники тебе принесли. Есть какое-то количество вентиляторов у самой администрации, которая управляет этим СИЗО. Бесплатные, совершенно, бюджетные. Вот их раздают тем, кто нуждается, в первую очередь это больные какие-то заключённые, которым тяжело переносить жару, и у которых нет денег на лицевом счету.

Опять же есть теперь система вентиляции окон, кондиционирование. Где-то работает, где-то нет. Если не работает, мы об этом сигнализируем и заставляем, чтобы пришёл специально обученный человек, который всё это починит.

Я не могу сказать, что это всё прямо идеально всегда. Нет. Но мы постоянно ходим, указываем на какие-то недостатки. Что-то двигается, где-то становится легче. И вот благодаря вентиляторам опять же спасаются люди. Плюс у нас было такое требование, чтобы на момент сильной жары открывалось на всё время кормовое окно. Кормовое окно — это окошечко в двери в камеры.

А. Нарышкин ― Чтобы сквознячок был?

Е. Меркачёва ― Да, чтобы ветер немножко ходил туда-сюда, и чтобы было благодаря этому заключённым легче дышать. В принципе, это не возбраняется. Но считается, что заключённые могут подглядывать за тем, что происходит в коридоре, могут перекрикиваться из одной камеры в другую. Им проще такую межкамерную связь вести через открытое кормовое окошко.

А. Нарышкин ― А вот межкамерная связь — это же есть такое опасение и в колониях, и в СИЗО. А что произойдёт, если один заключённый другому что-то передаст?

Е. Меркачёва ― Если они подельники, то, может быть, что-то и произойдёт. Вдруг они договорятся о чём-то? Тот ему крикнет: «Не говори следователю вот это…». Или что-то ещё. Тут опасения понятны. В данном случае мы считаем, что гораздо проще просто их расселить по разным корпусам и забыть об этом. Потому что перекрикиваться людям, сидящим в разных корпусах практически нереально.

Что может быть ещё? Могут передавать какую-нибудь информацию, которая относится к режиму, например: «Сегодня будет то-то…». Я считаю, что в этом ничего опасного нет, если опять же это не касается уголовного дела. Но считается, что это нарушение порядка. Если все тут начнут кричать…

Я, кстати, описывала как-то в «МК» историю забавную про то, как один из фигурантов дела, по которому сидел Калви, американский инвестор, попал в «Кремлёвский централ». До этого он был в другом СИЗО. И вот там, когда он был на сборном отделении и совершенно ничего не понимал ни в криминальных понятиях, ни в сленге, не понимал, что от него хотят, услышал, как из соседней камеры кричали: «Держи коня!» Он вообще не понимал, что это такое. Потом ему стали рассказывать, что он должен делать. В общем, он запутался в конечном итоге. Он говорил: «Нам не нужен конь. Зачем тут в камере конь? Тут очень тесно. Нам не хватает места для двоих». «И вообще, разве можно, чтобы животные были в изоляторе?»…

А. Соломин ― Испугались, что коня решили посадить до судебного следствия.

Е. Меркачёва ― Абсолютно. Уверена, что он так думал. Может, он считал, что какой-то эксперимент проводят. В общем, потом ему разъяснили, что «конь» — это и есть бумага, которая предусматривается межкамерной связью, где «малява», то есть где что-нибудь может быть написано.

А. Соломин ― А как люди заказывают через интернет себе вещи? У них доступ к интернету есть там?

Е. Меркачёва ― Есть разные системы. Например, в СИЗО №6 есть новация. Это круто. В больших камерах прямо внутри камер стоят терминалы. Вот реально вам говорю. Насколько я понимаю, нигде больше такого нет. Это похоже на банкоматы.

А. Соломин ― А это интернет-магазин?

Е. Меркачёва ― Да. И вы заходите туда, если у вас есть средства на лицевом счету. Заключённому нельзя иметь наличные деньги, но они могут их иметь на лицевом счету. Если во время задержания у них была некоторая наличностью при себе, она переводится на их лицевой счёт. Или родственники приносят или друзья бросают на этот лицевой счёт.

И человек может распоряжаться по своему усмотрению, сделать покупки в этом интернет-магазине. Как это происходит? Вот подходят к терминалам, нажимают на кнопки — выскакивают позиции: вещи, продукты…

А. Нарышкин ― Должен залогиниться, как обычно…

Е. Меркачёва ― Да, да.

А. Нарышкин ― Подождите. А может же какой-то наивный молодой человек попасть в СИЗО, и более опытные его товарищи скажут: «Давай заходи, назаказывай нам всякого добра, а мы будем здесь пировать…».

Е. Меркачёва ― Да, конечно, скажут. Так и делается обычно: у кого есть деньги на лицевом счету, тот обычно покупает на всю камеру. Вообще, принято делится. Что вы, Алексей, Удивляетесь? Вы бы тоже поделились. Нельзя так, в одно лицо…

А. Соломин ― Господин Черкалин поступает в СИЗО, и люди знают, что у него изъяли 12 миллиардов. Ему сложнее противостоять?

Е. Меркачёва ― Вы знаете, ему не сложнее, потому что он поступает в особое СИЗО. Там всё по-другому. В «Лефортово» нет не только терминалов, там вообще даже нет сокамерников в большом количестве. Камеры рассчитаны на двух человек. Поэтому у Черкалина лишь один сосед единственный. Этот сосед тоже плохо представляет себе криминальные понятия, у него нет в голове ничего подобного, чтобы Черкалина как-то прессовать или что-то с него вымогать. Это, в принципе, в «Лефортово» не заведено, и фактически невозможно.

Поэтому Черкалин живёт обычной жизнью. Сейчас уже у него есть нормальная одежда. Он весь такой модный, стильный, очень благостный, если вы попросите мне его описать. Он произвёл на меня очень приятное впечатление, полковник ФСБ. Я предполагала, что эти люди, они, знаете, все немного зашоренные, такие с лицами прапорщиков, несмотря на то, что они в генеральских и полковничьих званиях…

Ничего подобного! Очень приятный молодой человек, такой с налётом гламура. Ну, понятно, что жил он не бедно. Но при этом, когда начинаешь с ним разговаривать, он совершенно адекватно обо всем отзывается. Его всё устраивает. Он не высказывал никаких завышенных требований. Он очень такой верующий, при этом рассуждает о вере грамотно, я бы сказала, без всяких таких перехлёстов. Вообще, всё было очень тактично, культурно, воспитанно. Он меня прямо порадовал. Вот видите, какие у нас есть интересные полковники в ФСБ! Хорошо, что они такие есть, только непонятно, откуда у них такие деньги.

А. Нарышкин ― Я удивился. Вы его назвали молодым человеком. Ему на вид так лет 40?

Е. Меркачёва ― Знаете, всё, что вы видите — не верьте своим глазам, потому что это не тот человек. С чего начался мой визит к полковнику Черкалину? Я подошла к камере, сказала: «Это не он. Ведите меня к правильному полковнику». Сотрудники говорят: «Нет. Это и есть тот самый Черкалин». Мы говорим: «Нет же…».

А. Соломин ― Может, за него сидит просто кто-то.

Е. Меркачёва ― Кто-то другой. Мы тоже так подумали. Мы очень засомневались. Но полковник Чекалин тоже сказал: «Это я».

А. Соломин ― На Черкалина отзывается, да?

Е. Меркачёва ― Он примерно сказал так: «Клянусь…». Мы говорим: «Как же так? А почему нет ваших прекрасных фотографий?

А. Нарышкин ― Вот это вот?..

Е. Меркачёва ― Нет, это не он. Вы не найдёте, не угадаете. Вот существует единственная фотография, которая есть в интернете. Он на ней с девушкой изображён, она была сделана 10 лет назад. Скажу, что в свои 38 лет полковник Черкалин выглядит лет на 25. Очень такой благообразный, с бородочкой. Похож на священника, молодого монаха, может быть. Такие какие-то синонимы приходят мне в голову. И, кстати, несколько раз, когда мы с ними говорили про камеру, он назвал её кельей. Это тоже было прямо знаком. В общем, милота, милота…

А. Соломин ― Он воспринимает это как такое отшельничество?

Е. Меркачёва ― Как отшельничество. Очень интересный персонаж, правда. И вообще, я считаю, что каждый раз задерживают всё более и более интересных. Между прочим, Захарченко, которому теперь составил конкуренцию полковник Черкалин, сидит там до сих пор.

А. Нарышкин ― Он же по этапу уже должен был отправиться куда-то?

Е. Меркачёва ― Что вы, нет. Захарченко-старшего осудили, его отца. А Захарченко-младший ещё сидит в «Лефортово». И, конечно, было бы идеально, вообще, романтично, я сказала бы, эпохально — соединить их вместе, этих двух полковников — полковника МВД и полковника ФСБ, — которые стали героями мемов, в квартирах которых или в квартирах их родственников нашли самые колоссальные суммы. Нам сложно даже представить, что это такое. Вот они могли быть вместе. И вот тогда они бы делились опытом, что-то рассказывали друг другу, поддерживали… Может быть, они одни и те же книжки читают — я не удивлюсь. Они оба приятные люди…

А. Соломин ― Вот смотрите, то, что их объединяет, вы сказали достаточно уверенно, что эти суммы огромные — это общак. А можете рассказать? Не все из нас понимают, что такое общак.

Е. Меркачёва ― Мне кажется, в нашей стране все понимают, что такое общак. И вы лукавите, Алексей, немножко. Потому что как бы то ни было, наша страна богата криминальными традициями, и мы прекрасно знаем, что есть такое понятие как «общак». Оно не только в тюрьме, сейчас оно используется в правоохранительных органах, которые зачастую сами организуют целую ОПГ.

А. Нарышкин ― Но просто когда мы с Соломиным пришли работать на «Эхо Москвы», эховский общак уже опустел, и мы с ним не соприкасались. Имеем малое представление о том, что это.

Е. Меркачёва ― Может быть, вам не повезло, а, может быть, вы не знаете, про другой общак какой-то, который имеет отношение к вам. Ну, неважно. Это мы шутим.

А. Соломин ― Мы говорим, что я на благотворительность деньги сдаю просто.

Е. Меркачёва ― Может быть, это тот самый общак и есть, который идёт на поддержание ФСБ…

А. Нарышкин ― Общак — это как банк у преступной группировки, куда все скидываются.

Е. Меркачёва ― Это банк, который идёт на общие цели. Если брать чисто в криминалитете, общак часто используется, чтобы «греть» (поддерживать) тех людей, которые попадают за решётку. Из общака тратили средства на покупку сигарет, продуктов, потому что среди арестантской братии очень многие не имеют ни родных, ни близких и некому передать даже какую-то посылочку самую простую. Вот как раз из общака такие люди поддерживались.

А. Соломин ― Неужели всё на сигареты тратится, все эти 12 и 8 миллиардов?!

Е. Меркачёва ― Я думаю, что общак, который был у полковника МВД, теперь у полковника ФСБ, он насколько другого рода общак. Точнее, не думаю, я знаю: этот общак тратится на цели поддержания их сообщества, определённой части этого сообщества.

А. Соломин ― То есть не на тех, кто сидит, а на тех, кто на воле?

Е. Меркачёва ― Неужели вы думаете, что тратят из общака деньги на тех полковников, которые сидят? Нет-нет, во-первых, их не так много сидит всё-таки. Хотя, если мы говорим сейчас, несмотря на общее сокращение арестантов в наших колониях и тюрьмах и несмотря на то, что колонии и тюрьмы в целом закрываются, наоборот, открываются новые лагеря для бывших сотрудников правоохранительных органов. Как раз они переполнены и в них есть нужда. Это, наверное, всё под лозунгом борьбы с коррупцией…

Но иногда мне кажется, что одни кланы борются с другими. Вот были руководители одни, пришли новые, потом начали сажать тех, кто был до них. Это, собственно, всё про это, по моему мнению. Но, возможно, действительно, хорошие полицейские сажают плохих, хорошие чекисты сажают не очень хороших.

А. Соломин ― Но сумма, действительно, огромная. Обычно такими суммами ворочают какие-то бюджеты регионов.

Е. Меркачёва ― Вот! Страны даже некоторые!

А. Соломин ― Некоторые страны. Эту сумму изъяли сейчас в пользу государства. Какой урон для преступного сообщества, таким образом, могли нанести?

Е. Меркачёва ― Что касается той суммы, которая была у полковника Черкалина, её ещё не изъяли. А то, что было у полковника Захарченко, они, действительно, ушли в пользу государства. Хотя на самом деле, с точки зрения правоприменения, это очень спорная практика, потому что у этих денег есть некий хозяин, и он мог бы в любой момент объявиться (почему он этого не сделал, мы не знаем) и сказать, что это деньги его. Ведь не доказано, каким именно преступным путём они были получены. Вот нет человека, который бы сказал: «Вот полковник Захарченко у меня забрал эту сумму». Более того, никто никаких претензий на эти деньги не предъявлял и не заявлял. Поэтому объективно эти деньги просто ничьи.

То, что их изъяли в доход бюджета, это приятно нам, потому что мы понимаем, что это будет распределено как-то между стариками, инвалидами. Но, с другой стороны, с точки зрения закона, это спорное дело.

А деньги полковника ФСБ Черкалина сейчас просто под арестом. И я думаю, что будет решаться вопрос, что с ними делать. И вдруг опять же у них появится хозяин? Ведь правда очень много нюансов, о которых мы можем сейчас не знать, которые проявятся.

А. Нарышкин ― У нас на сайте есть публикация от проекта ОВД-Инфо. Авторы пишут — называется это «Тюрьма стерилизует» — как не лечат заключённых. И описывают страшные конкретные случаи, как сложно получить лекарства, как сложно получить помощь и в СИЗО и в колониях. И, например, ветеринары иногда вместо врачей занимаются лечением. А часто никакого лечения, в принципе, нет. Тенденция какая сейчас? Если говорить о Москве, если можете, скажите о России.

Е. Меркачёва ― Я могу только сказать о Москве. Потому что я посещаю СИЗО Москвы в качестве члена ОНК. Я могу сказать, что у нас тенденция нормальная, хорошая и приятная. Всё это связано с тем, что тюремные врачи стали получать гораздо больше. Более того, гражданские медики, которые прикомандированы к СИЗО, у них зарплаты составляют от 100 тысяч, то есть это, действительно, весомый такой потенциал и возможность держаться за своё рабочее место.

А. Нарышкин ― Вы говорите о зарплатах медиков. А здесь прямая корреляция?

Е. Меркачёва ― Да, конечно. От того, сколько человек получает, зависит то, как он к своей работе относится. Раньше нам всё время медики в СИЗО говорили… Лет 5–6 назад, я помню, мы заходим в «Матросскую тишину», нам один заключённый жалуется, второй, третий. А медсестра нервно говорит: «Я тут одна на весь корпус. Я получаю 10 тысяч. Я не могу разорваться. У меня самой проблемы, я сама болею. Всё, я увольняюсь» — и увольняется…

А. Нарышкин ― А когда ты получаешь 20 тысяч, у тебя желание помогать, оно как бы выше?

Е. Меркачёва ― Если 20, может быть, оно чуть-чуть выше, а если уже 50 и больше, то оно достаточно серьёзное, потому что ты понимаешь, что это хорошее рабочее место. И, мне кажется, ты начинаешь более ответственно относиться к заключённым.

А главное, что у нас нет уже такого недостатка кадров. А раньше это была просто беда. Вот лет 5 назад мы приходили в ту же «Матросскую тишину» и, например, на 20 рабочих мест, на 20 медсестёр приходилось реально работающих 2–3. И они объективно не могли обойти все камеры. А вообще, полагается, чтобы каждое утро заходил в камеру медик и спрашивал: «Как у вас дела?» Так вот у нас была такая ситуация, что они не просто даже не заходили раз в день, он они раз в неделю не появлялись или раз в месяц, или когда их вызывали заключённые, стучали в камеры, писали заявление на то, чтобы врач пришёл или медсестра, их не выводили всё равно в течение какого-то времени. Вот это было безобразие.

Но это было тогда, сейчас уже нет подобных жалоб. Более того, раньше, знаете, как осмотры проходили? Открывалось кормовое окно, через это окно врач заглядывал, просматривал…, говорил: «Я вот чувствую, у вас ангина…» — что-то в этом духе.

А. Соломин ― А почему? Безопасность?

Е. Меркачёва ― Да какая безопасность? Просто оттого, что они тогда обнаглели, мало получали, у них не было ни времени, ни желания, и они объективно не могли обойти все камеры. Они ускорялись, то есть через это окно ставили диагноз сразу всей камере, неважно, в ней было 20 человек или 40, и всем давали одну и ту же таблетку аспирина от всех болезней. И уходили. Это было в лучшем случае.

Сейчас такого нет, сейчас выводят. Сейчас если есть какие-то проблемы, они обычно связаны с какими-то узкими специалистами, когда надо человека показать окулисту или проктологу, а в штате его нет, и тогда его вывозят куда-то в профильную больницу. Вот с этим могут быть какие-то моменты. В принципе, на мой взгляд, ситуация улучшилась очень сильно. И медики сами по себе стали другими.

Помните, громкий случай, про который я рассказывала не в эфире, а в соцсетях. Была история с больной женщиной, которая умирала с последней стадией рака, и сами медики, исчерпав все возможности хоть как-то её лечить — а у нас в условиях СИЗО сделать химеотерапию просто нереально — они обращались к следователю и просили, чтобы та отпустила её под подписку о невыезде. Они прямо плакали в трубку, они просили. Следователь, тоже женщина, отказала им.

Тогда подключилась к этой истории Нюта Фередмессер. Вот благодаря ей и благодаря тому, что ФСИН пошёл навстречу, удалось впервые в истории уголовно-исполнительной системы вывезти тяжело больную, умирающую в гражданский хоспис. Там, правда, первое время стоял конвой около палаты, хотя было понятно, что она никуда не сбежит. Но это была первая такая практика позитивная. Закончилось, правда, всё равно всё печально. Женщина недавно умерла. Но, по крайней мере, она умерла не в камере, не в окружении заключённых, не глядя на решётки. Она умерла в гражданском хосписе, где все были очень благожелательны и настроены к ней хорошо. И последние её слова были слова благодарности.

А. Соломин ― Но это страшно на самом деле. Вы говорите про один случай, в котором человеку как смогли, так и помогли. Но это означает, что система работает против этих людей и что в других случаях…

Е. Меркачёва ― Когда умирает человек, следователь не отпускает… Да, эта проблема существует.

А. Соломин ― Это ведь и с анальгетиками тоже никакой помощи нет.

Е. Меркачёва ― Обезболивающие есть, но люди чаще всего недовольны, что им просто дают обезболивающие, а они хотят всё-таки полноценного лечения. Бывают случаи, я вот приведу пример нашего члена ОНК, который, так уж случилось, попал в «Кремлёвский централ» — Денис Набиуллин. Мы про него когда-то много говорили. Сейчас он уже не там. А «Кремлёвский централ» отличается тем, что там малое количество заключённых, и к каждому можно относиться с большим вниманием. Так вот он рассказывал, что он жил всю жизнь, дожил до 40 лет, у него была кривая носовая перегородка, из-за этого были какие-то проблемы. Никогда об этом не думал. У него не было ни сил, ни желания сходить в больницу и как-то вылечиться.

А. Соломин ― Это простуды, синусит…

Е. Меркачёва ― Да, и всё прочее. А тут у него появилось время. И он, будучи в СИЗО, прошёл всю диагностику и правильное лечение. И врач сказал: «Скажите, Денис, вряд ли бы на воле вы всё это сделали». Он говорит: «Да, тут есть возможность. Но, в конце концов, я не по своей воле здесь сижу, поэтому пусть государство окажет посильную помощь».

А. Соломин ― Пусть занимается мной…

Е. Меркачёва ― Пусть занимается. Действительно, есть очень многие люди, которые на воле халатно относились к себе, а потом, будучи за решёткой — и я считаю, что это правильно, нужно использовать это время. В конце концов, они не сами выбрали себе, где им находиться — они просят, чтобы их обследовали, и все хронические недуги, которые у них были, они хотят начать лечить. Это нормально и правильно.

А. Соломин ― Это вы говорите про «Кремлёвский централ». Это случай всё-таки уникальный.

Е. Меркачёва ― В «Лефортово» тоже неплохо лечат на самом деле, потому что опять же там небольшое количество заключённых. В изоляторах, где очень много заключённых, где начинается от 1,5–2 тысяч, конечно, там тяжелее. Надо понимать, что для этих людей там просто полноценное, по сути, огромное медучреждение внутри каждого изолятора. Ну, представьте, 2 тысячи человек — это реально много. И мы понимаем, что некоторые не просто начинают лечить хронические недуги, но и в целом появляются те болезни, которых не было на воле, потому что ведь стресс.

И я несколько раз говорила про то, что медики нам сами такую небольшую статистическую отчётность предоставляли тюремную, что у людей в условиях неволи зачастую на пустом месте, что называется, образуются онкологические всякие недуги. Это всё связано со стрессом. Возможно, на волне просто их не могли диагностировать, они не обращались, но как бы то ни было, появлялись они в неволе.

А. Нарышкин ― Кстати, мне кажется, это такой момент, не для всех понятный. Потому что, например, берут чиновника высокопоставленного, у которого миллиарды, взятки, часы и прочее. Как только он попадает в СИЗО и встаёт вопрос, что ему надо определять меру пресечения, домашний арест или содержание в изоляторе, — сразу адвокаты начинают говорить о том, что у него куча заболеваний, отпустите, посмотрите, здесь человек просто помирает. И, мне кажется, у большинства возникают сомнения насчёт того, что этот человек действительно болен. Какого чёрта! Ты жил в особняке, откуда у тебя это? Не может быть. Ты всё придумал.

Е. Меркачёва ― Это на самом деле так и есть. Но в целом люди у нас в большинстве своём всё-таки больные. Я считаю, что у нас население такое, не отличающееся здоровьем, потому что профилактика не очень хорошая… Вы знаете, иногда я вижу пользу СИЗО, знаете в чём?

А. Нарышкин ― Страшные вещи говорите — польза СИЗО!..

Е. Меркачёва ― Абсолютно страшные вещи! Но, тем не менее, только там оказавшись, люди узнают о туберкулёзе. И реально, если бы их через СИЗО не пропустила эта следственная машина, они бы ходили, ездили в метро вместе с нами, вместе с вами, со мной…

А. Соломин ― Потому что они носители инфекции.

Е. Меркачёва ― Они не знали об этом. При этом это совершенно нормальные люди. Это не самая такая категория пьяниц, бездомных и прочие. Нет. И вообще, уровень туберкулёза среди наших граждан растёт. А выявляют его зачастую именно в изоляторах.

А. Нарышкин ― В СИЗО что-то сделают с этим, если выявят?

Е. Меркачёва ― Да, обязательно. Более того, и с тех пор человек становится на учёт, и отслеживают все его передвижения и что с ним происходит. В этом смысле, конечно, это хорошо. Но опять же давайте не ждать, пока посадят в СИЗО. Идите и делайте флюорографию. Всех призываю.

А. Соломин ― Можно я чуть-чуть продолжу тему, связанную с болезнями. Сезонные болезни в тюрьмах есть?

Е. Меркачёва ― Конечно. Как с ними бороться? На самом деле борются с ними с помощью чеснока и лука.

А. Нарышкин ― В прямом смысле?

Е. Меркачёва ― В прямом смысле. Я последний раз, когда заходила в камеру к Абызову — это бывший министр Открытого правительства — вот он сейчас находится в камере «Лефортово», — я была потрясена тем, как он аккуратно чистил лук, чеснок. Перед ним прямо такая горка была. То есть это главная часть рациона и не только его.

В реальности очень многие арестанты в «Лефортово», особенно бывшие правоохранители пользуются плодами природы, чтобы бороться с вирусными инфекциями и вообще со всякой заразой. И это действует и помогает, поверьте, лучше, чем что бы то ни было. Слава богу, разрешают всё это передавать. Это можно и купить всё в ларьке.

А. Нарышкин ― То есть, подождите, Абызову его родственники принесли какую-то авоську с луком, с чесноком и он всё это чистит, чтобы что — чтобы не болеть?

Е. Меркачёва ― Чтобы съесть. Он это добавляет в салаты, ест, видимо, и так тоже.

А. Нарышкин ― То есть Абызов, человек, у которого миллионы — это открытая информация…

А. Соломин ― Он миллиардер.

А. Нарышкин ― Миллиардер…

Е. Меркачёва ― Открытая информация открытого министра… Абызова.

А. Нарышкин ― Он сидит, сам себе готовит еду на общих основаниях…

Е. Меркачёва ― Ну, а как вы думаете, как бы он нанял сотрудников, которые бы заходили, и он говорил: «Вот вы почистите — я вам заплачу» — как вы себе это представляете? Нет, конечно, он сам всё это делает. Более того, камера небольшая. И сосед примерно по такому же делу. То есть это не какой-то несчастный бездомный…

А. Нарышкин ― А вы давно его видели?

Е. Меркачёва ― Недавно совершенно, несколько дней назад.

А. Нарышкин ― Уже после продления ему ареста?

Е. Меркачёва ― Конечно. Кстати, вспомнила, с кем он сидел. Он сидел в камере с бывшим зампредом правительства Крыма. Они вместе с ним сидят и, разумеется, они не то что фигуры равнозначные, но, тем не менее, сложно себе представить, чтобы Абызов заставлял вот этого делать салат или мыть полы. Поэтому они все полномочия поделили между собой. Сегодня один готовит завтрак, другой моет полы, а этот — унитаз (не буду говорить, как он называется на тюремном сленге). Но всё это они делают сами. Нет никакой сотрудницы клиринговой компании, которая придёт и помоет этот удивительный клозет.

А. Нарышкин ― Я почему-то именно сейчас не могу в это поверить. Арашуков тоже моет унитаз?..

Е. Меркачёва ― А как же!

А. Нарышкин ― Человек, которого обвинили в том, что он организовал преступную группировку, заказал двух человек, берёт туалетный ёршик…

Е. Меркачёва ― Арашуков, который, напомню, из Дагестана…

А. Нарышкин ― Карачаево-Черкесии.

Е. Меркачёва ― Да. Про него ходят вообще всякие легенды. И несколько людей писали — не знаю, насколько это правда или нет, — ещё когда он был школьником, поскольку он был из семьи очень весомой в республике, у него тогда были такие замашки, что, например, он никогда не чистил себе обувь и говорил: «Дам 500 рублей тому, кто мне сейчас протрёт».

А. Нарышкин ― Вот.

Е. Меркачёва ― Это было ещё тогда, в школьные годы. Ездил на машине с мигалками в школу и из школы, всё это было. А сейчас да, он берёт в руки тряпку… Потому что если этого не сделать, вы не представляете, как будет вонять. Очень небольшая площадь камеры. И каждый раз, каждый поход в туалет чреват тем, что если вы не убираете, то вы просто превратите это в нечто просто ужасное.

А. Нарышкин ― Я ставлю себя на место сидельца, который оказался в одной камере с Арашуковым, и я подхожу к нему и говорю: «Дорогой Рауф, пожалуйста, вот вам…».

Е. Меркачёва ― «Ваша очередь. Прошу вас». Да.

А. Соломин ― Видите, как сжался уже весь вовнутрь…

Е. Меркачёва ― На самом деле в воспитательных целях, может быть, это единственная возможность для них попробовать себя в таком качестве. Может быть, никто из них никогда не убирался…

А. Нарышкин ― Люди становятся проще.

А. Соломин ― Вы разговаривали с Михаилом Абызовым?

Е. Меркачёва ― Да, конечно.

А. Соломин ― На продление пришёл улыбающимся таким, вроде в хорошем настроении. Как он себя чувствует?

Е. Меркачёва ― Вот в последний наш визит он не жаловался на здоровье, на настроение. Наоборот, пытался всячески подчеркнуть, что он весь на позитиве, что, в принципе, всё устраивает. Даже, мне показалось, беседа у нас была такая, троллинговая. Я ему говорю: «Тут многим тяжело приходится». Он говорит: «А кому тяжело? Всем хорошо». Я говорю: «Ну, как же? Вот так вот…». Он говорит: «Это, наоборот, прекрасно». Я говорю: «А вот это?» — «И это». — «А это?» — «И это». — «А спорт? — «И спортом занимаемся». В общем, его всё устраивало. Он часто повторял, что это, в общем, гостиница четыре звезды с плюсом. Называл его несколько раз отелем «Лефортово».

А. Соломин ― Он троллил.

А. Нарышкин ― Абызов?

Е. Меркачёва ― Именно Абызов. Знаете, я тоже так думала, что он троллил, но иногда мне казалось, что он говорит это на самом деле.

А. Нарышкин ― Может от отчаяния уже?

Е. Меркачёва ― Я думала, что это, может быть, какой-то месседж правоохранителям, что, «ребята, я со всем смирился, всё хорошо, отпустите меня». Не знаю, что это было.

А. Соломин ― Может, самовнушение.

Е. Меркачёва ― Не знаю. Может быть, человек на всё посмотрел по-другому. Есть же главный принцип всех позитивных людей. Если ты не можешь изменить ситуацию, измени своё отношение к этой ситуации. Вдруг он изменил, вдруг он такой глубокий философ и поменял?

В реальности, действительно, в заточении можно найти и плюсы. Я вам объясню, почему. Представьте человека, у которого бесконечно звонили все телефоны, их было множество, все его рвали на части, куча встреч, невозможно подумать, уделить себе минуту времени. И тут ничего нет, никакой связи, даже адвокатов не пускают. Никакой связи с внешним миром! Сидишь. Следователь не приходит, он тебя закрыл и забыл о тебе. И ты один. И всё. И телевизор, допустим, не работает. И ты один, и ты медитируешь, ты читаешь. Ты, наконец, читаешь! Ты никогда не читал последние годы…

А. Нарышкин ― А что он читает?

Е. Меркачёва ― Абызов читал какие-то исторические книги, насколько я помню. Но не Библию. Как раз все библейские книги сейчас читает Чекалин, полковник ФСБ.

А. Нарышкин ― Все собрал?

Е. Меркачёва ― Ну, не все. Все, которые я знаю. Там молитвословы, я посмотрела, у него всё есть. У него там всё в иконах. Но при этом он читает ещё и наших российских известных писателей. Так что он как-то всесторонне пытается просвещаться…

А. Нарышкин ― А Арашуков?

Е. Меркачёва ― Арашуков не читает. А помните, как он заявлял, что он вообще русский язык не знает?

А. Соломин ― Этого не он заявлял.

Е. Меркачёва ― По крайней мере, с нами он всегда говорил на русском.

А. Нарышкин ― И Анна Ставицкая, его адвокат, она тоже говорила, что у него хороший русский. Хотя ему вызывали переводчика на самое первое заседание…

Е. Меркачёва ― На самом деле реально человеку, который из другой республики, ему полагается переводчик. Даже те, кто говорит по-русски и понимает, он вполне может себе потребовать переводчика из принципа. Я не исключаю, что дело было именно как раз в этом.

Нет, Арашуков, действительно, говорит нормально по-русски. И всё хорошо у него с этим. Кстати, когда он за решёткой, он не производит впечатление того дикаря, как его пытались представить. Но всё-таки специфичный товарищ. Но опять же сам всё делает.

А. Нарышкин ― А футболистов давно видели?

Е. Меркачёва ― Футболистов видели не скажу, прямо вчера, но видели. У них всё, по крайней мере, то же самое. В тех же камерах сидят, с теми же людьми, сокамерниками.

А. Нарышкин ― А нога у Кокорина как?

Е. Меркачёва ― Нога. Нога… «Это нога того, кого надо нога!..». У Кокорина она, на мой взгляд, если чисто в бытовом плане, в нормальном состоянии. Потому что при нас он играл в настольный теннис…

А. Нарышкин ― Мало ли… Знаменитые теннисные корты в СИЗО…

Е. Меркачёва ― Да, корты в Бутырке это было…

А. Соломин ― Он не остановился даже, когда вы пришли?

Е. Меркачёва ― Нет, остановился. Он, кстати, на этот раз был достаточно вежлив, воспитан.

А. Нарышкин ― А после приговора вы уже были?

Е. Меркачёва ― Да, после приговора мы приходили. Чтобы вы понимали, это та же самая камера, просто в этой камере поставили теннисный стол очень старый, две ракетки, и ещё там есть какой-то тренажёр.

А. Нарышкин ― Хорошо, ракетки хоть есть, а не ладонями…

Е. Меркачёва ― Это всё, что есть, всё, что называется спортзалом в Бутырке. И, собственно, они там играли. Я у него спросила: «Вы хромаете?» Он сказал: «Я не могу сказать точно, потому что здесь расстояния маленькие». Даже до спортзала ему всего пройти 50 метров. Говорит: «Это бы хорошо проверить на больших расстояниях и понять, как будет нога себя вести». Но одно дело не болит… вот нам, обычным людям, а другое дело — спортсменам, потому что спортсмены же по-другому оценивают совершенно работоспособность своей ноги, суставов, мышц. И речь-то шла как раз о том, что ему нужна реабилитация.

И, кстати, на сегодняшний день нам в ФСИН России подтвердили, что дадут ему беговую дорожку, обеспечат всякими другими средствами, если спортивные врачи «Зенита» дадут, составят соответствующую рекомендацию, они всё это сделают.

А. Нарышкин ― Это же нечестно.

Е. Меркачёва ― Почему нечестно? Человек спортсмен. Это же нога сборной России.

А. Нарышкин ― Ну и что? А сколько у нас сидят по всему миру… Такое точечное отношение — это же неправильно.

Е. Меркачёва ― Если обращается целый футбольный клуб, который говорит, что «этот человек нам нужен, мы его из клуба ещё не исключили, и, действительно, это спортсмен, величина, и нам нужно сохранить его здоровым»?

А. Нарышкин ― А, так они сами оплачивают эту дорожку?

Е. Меркачёва ― Процедура, кто будет её оплачивать, мне непонятна, но, я думаю, что эти дорожки есть. Они в некоторых изоляторах, спортзалах есть.

А. Нарышкин ― Просто мне обидно. Получается, есть какой-то первосортный футболист, мы его будем спасать и лечить… А есть люди второго сорта, которые пусть где-нибудь валяются…

Е. Меркачёва ― В любом случае посещение спортзала платное. Кокорин платит каждый раз, когда его туда выводят.

А. Нарышкин ― За паршивый вот этот настольный теннис?

Е. Меркачёва ― Обязательно. Ну, что вы? Почему паршивый? Чем богаты, что называется, тому и рады.

А. Соломин ― А вы сказали, что в последний раз он был гораздо уважительней к вам.

Е. Меркачёва ― Как-то он до этого, знаете, мне казалось так…

А. Нарышкин ― Высокомерный?

Е. Меркачёва ― Если уж говорить откровенно, у Кокорина, мне кажется, это проскакивало. Мамаев проще. Он всегда был проще. Он такой прямо рубаха-парень, всё рассказывал, как мне казалось. Кокорин был сам по себе. Я не скажу, что, может быть, это неуважение. Может быть, это от недалёкости, ещё от чего-то, не знаю. Извините уж, да, поэтому я свои предположения не буду высказывать.

А последний раз была очень хорошая беседа. Как, мне кажется, всё-таки апелляция снизит сроки и тогда хватит, чтобы было по отсиженному, их сразу отпустят на волю, не будет никакого этапа в колонию.

Но если всё-таки сроки не снизят, то такой этап им грозит, поскольку неважно, сколько остаётся месяцев, полагается в 10-дневный срок после вынесения апелляционного решения, если оно оставляет в силе приговор, человека вывозить именно в колонию. Скорей всего, это будет какая-то колония в ближайшем регионе — всё, что у нас есть, начиная от Тулы, Рязани, колонии общего режима.

ФСИН заявил сразу, что готов предоставить им место в хозотряде, что работать они могли бы там по специальности, в частности, тренировать, например, несовершеннолетних заключённых. У нас есть такие мальчики, и как раз хорошо бы сделать из них футбольную команду, чтобы они бегали… Потому что у нас на самом деле в законе, вообще, прописано, что несовершеннолетние заключённые имеют право и на культурную программу и на спортивную. Очень хотелось бы, чтобы такие профессионалы как Мамаев или Кокорин с ними позанимались. Но вот всё зависит от их решения, как они будут себя вести. Ждём апелляцию.

А. Соломин ― Не все узники московских СИЗО изначально чувствовали себя позитивно в этих камерах. Леонид Маркелов, один из самых тяжёло переносящих. Вы его видели когда последний раз, и что с ним?

Е. Меркачёва ― Последний раз уже давно, потому что его вывезли из «Лефортово».

А. Соломин ― Я напомню, что это бывший губернатор Марий-Эл.

Е. Меркачёва ― Он сейчас на суде. Было принято решение Верховным судом, чтобы весь судебный процесс происходил в другом регионе, не в республике Марий-Эл и не в Москве. Поэтому он сейчас там. Знаете, Маркелов — интересная личность, на мой взгляд. Просто поразительно: бывает, вот смотришь на заключённого — кажется, вот-вот он сломается. Он такой весь ранимый. А плюс Маркелов ещё тонкой душевной организации, поскольку он поэт. В YouTube можете увидеть песни, которые написаны были на его стихи, клипы. У него любовь несчастная. Там целая история. Он, правда, большой романтик. Весь такой ранимый. Он всегда с болью относится ко всему, что происходило в «Лефортово». Он реально очень больной человек, у него целый ряд недугов.

И мне казалось, что его мучили там. Мне казалось, что Маркелов один из первых, кто во всём сознается и пойдёт на сделку со следствием, получит какой-то минимум и, наконец, окажется на свободе. Не тут-то было. Маркелов оказался самым крепким орешком. И в то время, как шли на сделку со следствием самые опытные, бывшие там следователи, экс-полицейские, Маркелов стоял на своём: невиновен и всё!

А. Соломин ― Романтик, сами же сказали.

Е. Меркачёва ― Он чётко на этом стоял. Но он зато перестал писать через какое-то время поэмы, посвящённые президенту. До этого у него был ряд таких творческих работ, в которых он его восхвалял .

А. Соломин ― Уже в СИЗО написанных?

Е. Меркачёва ― Да, в СИЗО. Восхвалял, говорил, что он надеется на его помощь, на его справедливость, рассказывал, как он старался. Я думаю, что он всё искренне писал. Но когда он, видимо, понял, что то, что делает с ним следствие, как-то не очень согласуется с его концепцией, он перестал писать. Сказал, что вообще творчество сейчас у него оборвалось на этой грустной, печальной ноте.

А. Нарышкин ― Вы про Нюту Федермессер вспомнили в той части передачи. Вы следите за шумихой вокруг выборов Мосгордуму?

Е. Меркачёва ― Да, слежу. Я за Нюту Федермессер. Я всегда за Нюту хотя бы потому, что то, что она делает, это дело великое и благородное. Я всё время получаю информацию, что такие интересные персонажи неожиданные начинают сейчас баллотироваться в Мосгордуму. Мне кажется, будет скандал вокруг всех этих выборов гораздо более грандиозный и интересный, чем вокруг президентских выборов.

А. Соломин ― Это хорошо или плохо?

Е. Меркачёва ― Мне кажется, хорошо. А почему нет? Пусть люди с разными взглядами, с разными ориентациями, разных политических взглядов пытаются как-то себя проявить.

А. Нарышкин ― А то, что Нюте, в частности, предъявляют конформизм и так далее — что вы думаете по этому поводу?

Е. Меркачёва ― Ну, знаете, собака лает — караван идёт. Я думаю, что если её критикуют, то это означает, что она идёт в правильном направлении. И нужно реально занимать какие-то позиции, потому что одно дело, когда ты просто общественник и ты всё равно ограничен какими-то рамками… Вот что сейчас делают общественники такие, как Нюта — они всё время всё бьются и они вынуждены вступать в какое-то противодействие с чиновниками, либо объяснять им, уговаривать. Это всё, конечно, на нерве, это сложно.

А когда имеются некие полномочия, которые позволяют тебе самому делать то, о чём ты раньше просил, это же замечательно. Ты сам это делаешь. Ты сразу бюрократическую цепочку отсекаешь и, соответственно, ты будешь делать своё дело эффективнее, быстрее. И, мне кажется, круг людей, которым Нюта сможет помочь, в разы увеличится.

А. Нарышкин ― А вы идёте на выборы?

Е. Меркачёва ― Нет-нет.

А. Соломин ― Не хотите?

Е. Меркачёва ― Нет.

А. Нарышкин ― А вы член «Единой России»?

Е. Меркачёва ― Нет, я не член никаких партий.

А. Нарышкин ― ОНФ?

Е. Меркачёва ― Вообще никаких.

А. Нарышкин ― А если предложат?

Е. Меркачёва ― А нет.

А. Нарышкин ― А почему? Вы же сами говорите — возможности помогать людям…

Е. Меркачёва ― Но, будучи членом НКО, у меня прекрасные возможности это делать. Правда.

А. Нарышкин ― Будет ещё больше возможностей.

Е. Меркачёва ― Закон об общественном контроле, который существует, он просто потрясный. Кстати, мы вчера заседали в СПЧ. У нас были представители трёх ведомств: ФСИНа, Минздрава и МВД. Мы обсуждали поправки в закон об ОНК. И каждый из этих ведомств сейчас готовит свой приказ, регламентирующий проход правозащитников, как они могут помогать и что делать. Мы больше всех бодались на самом деле с Минздравом, хотя сами этого не ожидали. Минздрав чётко стоит на охране своих границ. Они считают, что мы всё-таки практически не имеем права посещать в свободном режиме закрытые психушки.

А. Нарышкин ― Это про федеральный уровень?

Е. Меркачёва ― Да, про федеральный уровень. Вот смотрите, нам поправки в новый закон позволяют посещать психушки. Вы знаете, всё равно продолжает существовать эта карательная психиатрия, которая была в те ужасные советские годы. И чёрные риэлторы продолжают использовать зачастую психиатров в своих целях, и ОПГ, которые формируются в психиатрических заведениях — всё это есть.

Но вот представители Минздрава хватали прямо себя, образно, за грудки, говорили: «Нет, этого быть не может! У нас сейчас все врачи честные. У нас там лежат только больные люди. Никаких карательных направлений быть не может, ничего такого».

Тем не менее, мы считаем, что должна быть открытость, именно для этого были внесены поправки в закон. А нам говорят специалисты Минздрава, что для того, чтобы члены ОНК зашли в любую закрытую клинику (психушку) мы должны письменно уведомить об этом начальника органа, он будет рассматривать эту заявку в течение трёх дней…

А. Нарышкин ― Бюрократия. Человек может окочуриться десять раз.

Е. Меркачёва ― Через три дня он может нам дать ответ, в том числе, отказать. Ну, это бред, бредятина. Потому что мы нигде никаких трёх дней не ждём. И, более того, если есть сигнал, мы прямо заходим и всё! Звоним перед этим, уведомляем, что мы, действительно, зашли. Но это просто звонок. И никаких письменных уведомлений. И мы можем прямо на пороге непосредственно СИЗО это делать, чтобы не скрыли следы, не спрятали этого человека. Мы должны прямо застать нарушения в этот момент, и в этом заключается эта наша миссия.

А. Соломин ― Ещё одну историю разберём. Обвиняемый в шпионаже Пол Уилан недавно заявил о давлении следователя и с достаточно тревожными новостями выступил. Как сейчас у него дела?

Е. Меркачёва ― Я его видела, но не могу сказать, как у него дела. Была очень некрасивая картина, когда открылись двери камеры, и было понятно, что мы люди в гражданке, что мы некие представители со стороны общества. И он бросился к нам на грудь (виртуально, всё-таки подойти близко к нам ему не дали) и сказал первую фразу на английском языке — тут же общение прервали. Объясняют это тем, что запрещено общаться не на русском языке. Но он не выучил до сих пор ни одной фразы по-русски. Мы понимаем английский язык, но нам не разрешают вступать с ним ни в какие беседы. Более того, запрещают сокамерникам переводить.

Сами сотрудники уверяют, что они не владеют никакими языками. Переводчика официального нам ФСИН не даёт, поскольку в штате у них нет таких специалистов. Поэтому мы не смогли не только принять эту жалобу, разобраться, но, в общем, было всё, в принципе, очень некрасиво. Тогда вот в чём наша миссия — зачем мы в принципе зашли, непонятно? Если он, тем более, жаловался. Он же не молчал. Он же именно хотел что-то нам сказать.

Более того, я считаю, что если бы всё-таки дали ему высказаться, может быть, не было бы того, что произошло на суде. Может быть, мы какие-то проблемы решили бы, и тогда на том же суде он сказал бы, что «вот здесь было хорошо, здесь было хорошо, давайте по каким-то другим концептуальным вещам решать ситуацию». Но вот получилось то, что получилось.

А. Соломин ― То есть получается, что доступ к нему в принципе заблокирован?

Е. Меркачёва ― Да, из-за отсутствия переводчика и из-за того, что он не знает русского языка. Поэтому я обращаюсь ко всем кандидатам в «шпионы» — истинным и мнимым — учите русский, тогда вы сможете хотя бы сказать что-то, если вас посадят в «Лефортово».

А. Соломин ― А по линии СПЧ вы с этим ничего не можете сделать?

Е. Меркачёва ― Мы собираемся сейчас… Вот как раз Михаил Александрович Федотов, председатель дал поручение такое, потому что он считает, что это недопустимо. Мы должны принимать жалобы, и неважно, на каком языке говорит человек. Даже если в СИЗО находятся представители 86 регионов, и каждый из них говорит на своём языке, мы должны эти жалобы принимать и пытаться каким-то образом им помочь. И это правильно.

А. Соломин ― Ева Меркачева, журналист «Московского комсомольца», член СПЧ при президенте России в эфире YouTube-канал «Эхо Москвы», радио «Эхо Москвы». Меня зовут Алексей Соломин, Алексей Нарышкин.






ОТЗЫВЫ ЧИТАТЕЛЕЙ

Необычайно интересная беседа!
________________________________________

Познавательно.
________________________________________

Деньги полковника Захарченко были украдены полковником Черкалиным. И вложены в биткоины…
________________________________________

Из услышанного можно делать вывод, что посещают только высокопоставленных и знаменитых сидельцев и у них там всё прекрасно, только в спортзале темновато, а прочее «быдло» их мало интересует…
________________________________________

Попадание на шконку любому грозит исключительно серьезным стрессом — хоть для бедного, хоть для богатенького. Но вот пребывание на шконке путём отстёга баблосиков можно как-то немножечко скрасить…
________________________________________

Е.Меркачёва: Иногда мне кажется, что одни кланы борются с другими…

Хм, глубокая мысль пришла… Выбор у народа России невелик. Или свобода и возрождение, или рабство в кандалах. Мафия прекрасно понимает, "чьё мясо съела" и готовится сохранить награбленное. Поэтому и наняла огромное количество жандармов, превышающее численность всех вооружённых сил. Просто тогда коррупция была проблемой в совке, а сейчас это система. Мафия и тогда была. Но Путин с дружками её систематизировал и с её помощью узурпировал власть.
________________________________________

Дама выглядит вызывающе привлекательно. Такие внешние данные на такого рода деятельности могут раздражать и злить и сидельцев, и персонал учреждений УФСИН. С другой стороны — природа наделила. И если бы эта дама смотрела "вглубь", она бы порастеряла свою сексапильность. Поскольку с властью живёт в согласии — то всё у неё хорошо, цветёт и пахнет.
________________________________________

"Член СПЧ при президенте РФ" на члена СПЧ вообще не похожа. Но по сути — именно им и является!
________________________________________

Член СПЧ при Ироде? Оррригинально! И читать не советую.
________________________________________

Что Ева, что Нюта — опора режима, иллюзия существования институтов, которых нет. Порядочным людям давно пора уходить из Путинских симулякров, пусть наберёт себе в СПЧ ветеранов ФСИН и ФСБ, и тогда он сможет вздохнуть совсем спокойно — в общественных палатках у него и так сидит всякое говно, Конституционный суд занят тем, что искусно подтанцовывает АП, а обо всем остальном и говорить не приходится.
________________________________________



ИСТОЧНИК

Алексей Соломин, Алексей Нарышкин

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие новости  другие новости   
Дополнительные ссылки

ТЕМЫ:

  • Власть (0) > Беспредел (0) > Тюрьмы (0)
  • Власть (0) > Грабёж (0)
  • Общество (0) > Криминал (0)
  • Правозащита (0)
  • ПУБЛИКАЦИИ:

  • 21.06.2019 - НОВОЕ ВЕЛИЧИЕ-37
  • 21.06.2019 - ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
  • 20.06.2019 - РАЗРЫВАЯ КРУГ
  • 16.06.2019 - ОПЯТЬ БЕЗ ШТАНОВ
  • 15.06.2019 - ОБХОДИМСЯ БЕЗ БАТЫЯ
  • 13.06.2019 - НОВЫЕ ЛИЦА «ЯБЛОКА»
  • 13.06.2019 - ЭВОЛЮЦИЯ АВТОРИТОРИЗМА
  • 12.06.2019 - СУПЕРДЖЕТ ДОРОГОЙ ЦЕНОЙ
  • 09.06.2019 - «СУЛТАН ХАЛИД БИН АЛЬ-САУД»
  • 08.06.2019 - ПУТИН И ПУСТОТА
  • 08.06.2019 - ПОЖАР В САМОЛЁТЕ ГЛАЗАМИ ПАССАЖИРА С 12 РЯДА
  • 01.06.2019 - РЕВОЛЮЦИОНЕР ПРОТИВ ТОТАЛИТАРИЗМА
  • 28.05.2019 - ПРАВОВЫЕ РОССИЙСКИЕ БУДНИ
  • 24.05.2019 - "КОНСТИТУЦИИ НЕТ, ПРАВОСУДИЕ СДОХЛО"
  • 20.05.2019 - ОТНОШЕНИЕ ЧИНОВНИКОВ ПУТИНА К ЛЮДЯМ
  • Copyright ©2001 Яблоко-Волгоград     E-mail: volgograd@yabloko.ru