Волгоградское региональное отделение Российской Объединённой Демократической Партии "ЯБЛОКО" 
 
Официальный сайт
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Назад на первую страницу Занести сайт в Избранное Послать письмо в Волгоградское Яблоко Подробный поиск по сайту 18+

Всем, кому интересна правда

ЯБЛОКО
nab
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
   
ВЕКОВАЯ МЕЧТА РОССИИ!
ПОРЯДОК ПОДСЧЁТА ГОЛОСОВ
ВОЛГОГРАДСКОЕ «ЯБЛОКО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВИДЕОМАТЕРИАЛ «КОПИЯ ПРОТОКОЛА» В ПОМОЩЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ ВЫБОРОВ
СУД ПО ИСКУ "ЯБЛОКА" О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ В ВОЛГОГРАДСКУЮ ГОРОДСКУЮ ДУМУ
ГРИГОРИЙ ЯВЛИНСКИЙ В ВОЛГОГРАДЕ
новое на сайте

[31.12.2010] - ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕАЛЬНО ИЗМЕНЯЕТ МИР

[20.12.2010] - «БРОНЗОВЕТЬ» В «ЕДИНОЙ РОССИИ» СОВЕРШЕННО НЕЧЕМУ И НЕКОМУ, ОНА МОЖЕТ ТОЛЬКО ЗАГНИВАТЬ И РАЗЛАГАТЬСЯ

[22.04.2010] - РОССИЯ - МИРОВОЙ ЛИДЕР В РАБОТОРГОВЛЕ

рассылка
Подпишитесь на рассылку наших новостей по e-mail:
наша поддержка

российская объединённая демократическая партия «ЯБЛОКО»

Персональный сайт Г.А. Явлинского


Природа дороже нефти

Help to save children!
Фракция «Зелёная Россия» партии «ЯБЛОКО»

Современный метод лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения

Александр Шишлов - политик года в области образования

Московское молодёжное "Яблоко"

За весну без выстрелов

Начало > Новости > Публикация
Новости

[13.06.2019]

ЭВОЛЮЦИЯ АВТОРИТОРИЗМА

Кирилл РОГОВ: политолог, политический обозреватель, колумнист «Новой газеты» и «Русского Newsweek», автор статей в журнале Pro et Contra, ведущий блога на InLiberty.ru и частый участник радиопередач «Эха Москвы»


Кирилл РОГОВ:


У нас нарушаются базовые конституционные права граждан на свободу митингов и демонстраций. И это довольно давно происходит. И Конституционный суд в эту ситуацию не вмешивается. Потому что Конституционный суд не очень-то свои обязанности исполняет в России. Так бывает в авторитарных странах. Он стал зависим от исполнительной власти и не играет самостоятельной политической роли.

Это режим уже такой довольно консолидированной автократии. Вот 12 лет назад это был такой мягкий авторитарный режим, такой гибридный, его называют часто конкурентным авторитаризмом, который в значительной степени опирается на какие-то конкурентные механизмы. И в небольшой степени — на произвол, насилие и махинации. А сейчас он в гораздо в большей степени опирается на произвол, насилие и махинации, чем раньше и в меньшей степени на реальную популярность.

Почему он так трансформировался? И почему никто не противостоял? Обычно такого рода режимы существуют, как правило, когда складывается благоприятная экономическая конъюнктура. Когда у вас экономический рост, то никто и так не будет особо бунтовать, даже когда немножко насилия, немножко обмана, немножко произвола…

Вот сочетанием двух действий — удовлетворенностью части людей тем, что есть растущий уровень благосостояния, и насилием над некоторой частью, которая хотела бы с этим побороться. Но эту небольшую часть можно приструнить. И в результате удаётся так сбалансировать, в общем, достаточно устойчивое состояние общества.

Но как только этот ресурс благоприятной экономической конъюнктуры начинает сжиматься, его влияние уменьшается, начинают возрастать механизмы репрессий. И в такой ситуации обычно режимы придумывают некоторую квазиидеологию безопасности и суверенитета. Это не Сурков и не Путин изобрели. Это квазиидеология суверенитета, антиамериканизма, безопасности наших ценностей, на которые совершается атака. Какие-то угрозы раздуваются. Они, может быть, реальные и существуют, но они до этого не занимали такого места в политике. А теперь они становятся центральной повесткой политики. И такая квазиидеология на самом деле поддерживает и легитимирует рост насилия.

У нас тут угрозы и надо бороться, надо выживать. Это легитимирует рост насилия, увеличивается репрессивность режима. Сжимается ещё сильнее зона оппозиции и зона независимых СМИ. Она ещё ужимается до совсем маленького сегмента, что всегда очень ясно на цифрах голосований. Если вы посмотрите Центральную Азию, сколько там за президента отдают голосов? Чаще 85, в Азербайджане был стандарт — между 80 и 90. Вот от 80 и выше. Это такой стандарт там. В конкурентных авторитаризмах обычно власти получают 65%. Вот две трети. А сколько у нас президент получил на последних выборах? 78 практически. Это ближе уже туда. Это почти там!..

На самом деле это голосование нам показывает, что если за власть голосует две трети, это значит, в этом обществе с одной стороны нет равных возможностей у разных политических сил. И большинство олигархов большого бизнеса поддерживают власть. Но всё-таки треть голосует против. А это значит, что есть часть бизнеса, которая поддерживает этих несогласных. Есть инфраструктура СМИ, есть какая-то оппозиция. Они не выигрывают никогда. Но они есть и легитимны.

А вот в центрально-азиатских режимах, когда противников власти остаётся меньше 15% — это вся оппозиционная структура уже разрушена. Её нет…


О. Журавлёва ― Добрый вечер. У нас в гостях Кирилл Рогов, политолог. Хотела вас сразу спросить о перспективах. Конституционный суд рассмотрит жалобу на закон о митингах. Обратился в суд активист из Иркутска Валерий Тетерин. Поводом стали отказы администрации города в согласовании протестов. И он говорит о том, что это нарушает конституционные права. Как вы видите перспективы дела? Оно не первое.

К. Рогов ― Да, не первое. И я довольно кисло отношусь к этому делу. И думаю, что никаких тут перспектив особых не будет. У нас действительно нарушаются базовые конституционные права граждан на свободу митингов и демонстраций. И это довольно давно происходит. И Конституционный суд в эту ситуацию не вмешивается. Потому что Конституционный суд не очень-то свои обязанности исполняет в России. Так бывает в авторитарных странах. Он стал зависим от исполнительной власти и не играет самостоятельной политической роли. Но к этому все привыкли и не верят в то, что что-то изменится. Это может когда-то измениться, когда изменится общий какой-то политический баланс сил в обществе. Может быть, тогда и в Конституционном суде произойдут какие-то изменения, и он вернётся к исполнению своих обязанностей. Но пока этого не видно.

О. Журавлёва ― А какие-то изменения в сторону новой прекрасной России будущего могут произойти именно от юридической корпорации? Вдруг они начнут принимать решения, и дальше вся жизнь начнёт развиваться совсем по-другому.

К. Рогов ― А так очень может быть. Но источник изменений будет всё-таки не там, не в этой юридической корпорации, не в какой-то юридической институции. Всё-таки источником изменения является изменение баланса сил в обществе — каких-то настроений, какой-то решимости, каких-то групп добиваться чего-то и настаивать на своём. Только это. А дальше уже мы понимаем, что на сегодняшний день, если вернуться к исполнению тех норм, которые ещё даже не то что когда-то, а ещё 12 лет назад считались нормой, то уже всё будет меняться. Потому что эта машина, которая эволюционирует и политический режим, который у нас в последние 7 лет — это не тот режим, который был 12 лет назад.

Это режим уже такой довольно консолидированной автократии. Вот 12 лет назад это был такой мягкий авторитарный режим, такой гибридный, его называют часто конкурентным авторитаризмом, который в значительной степени опирается на какие-то конкурентные механизмы. И в небольшой степени — на произвол, насилие и махинации. А сейчас он в гораздо в большей степени опирается на произвол, насилие и махинации, чем раньше и в меньшей степени на реальную популярность.

И его юридические как бы основания да, очень зыбкие, очень отличаются от того, что написано в законах Конституции. Поэтому в принципе такой люфт, когда меняется баланс сил в обществе, и мы начинаем некоторые законы соблюдать и у нас очень сильно меняется политическая атмосфера. Такая теоретическая возможность есть.

О. Журавлёва ― А почему мы дошли до жизни такой? Как этот режим так трансформировался у нас на глазах, и никто вроде бы ему не противостоял?

К. Рогов ― Это разные вопросы, почему он так трансформировался и почему никто не противостоял. Обычно такого рода режимы в своём этом модусе конкурентных авторитаризмов таких мягких, которые используют насилие только в ограниченном числе случаев и допускают некий люфт, какую-то конкуренцию, что-то там происходит. Какая-то есть зона свободных СМИ, не очень большая, но устойчивая. Такие режимы существуют, как правило, когда складывается благоприятная экономическая конъюнктура. Когда у вас экономический рост, то никто и так не будет особо бунтовать. И немножко если насилия, немножко обмана, немножко произвола, и вы в себе, в общем, солидную базу поддержки организуете.

Вот сочетанием двух действий — удовлетворенностью части людей тем, что есть растущий уровень благосостояния, и насилием над некоторой частью, которая хотела бы с этим побороться. Но эту небольшую часть можно приструнить. И в результате удаётся так сбалансировать, в общем, достаточно устойчивое состояние общества.

Но как только этот ресурс благоприятной экономической конъюнктуры начинает сжиматься, его влияние уменьшается, начинают возрастать механизмы репрессий. И в такой ситуации обычно режимы придумывают некоторую квазиидеологию безопасности и суверенитета. Это не Сурков и не Путин изобрели. Это квазиидеология суверенитета, антиамериканизма, безопасности наших ценностей, на которые совершается атака. Какие-то угрозы раздуваются. Они, может быть, реальные и существуют, но они до этого не занимали такого места в политике. А теперь они становятся центральной повесткой политики и вокруг них всё отстраивается. И такая квазиидеология на самом деле поддерживает и легитимирует рост насилия.

О. Журавлёва ― С врагами надо бороться.

К. Рогов ― У нас тут угрозы и надо бороться, надо выживать. Это легитимирует рост насилия, увеличивается репрессивность режима. Сжимается ещё сильнее зона оппозиции и зона независимых СМИ. Она ещё ужимается до совсем маленького сегмента, что всегда очень ясно на цифрах голосований. Если вы посмотрите Центральную Азию, сколько там за президента отдают голосов?

О. Журавлёва ― Больше 90.

К. Рогов ― Чаще 85, в Азербайджане был стандарт — между 80 и 90. Вот от 80 и выше. Это такой стандарт там. В конкурентных авторитаризмах обычно власти получают 65%. Вот две трети.

О. Журавлёва ― Тогда у нас всё пока не так плохо.

К. Рогов ― А сколько у нас президент получил на последних выборах? 78 практически. Это ближе уже туда. Это почти там!

О. Журавлёва ― Понятно.

К. Рогов ― Потому что на самом деле это голосование нам показывает, что если за власть голосует две трети, это значит, в этом обществе с одной стороны нет равных возможностей у разных политических сил. И большинство олигархов большого бизнеса поддерживают власть. Но всё-таки треть голосует против. А это значит, что есть часть бизнеса, которая поддерживает этих несогласных. Есть инфраструктура СМИ, есть какая-то оппозиция. Они не выигрывают никогда. Но они есть и легитимны.

А вот в центрально-азиатских режимах, когда противников власти остаётся меньше 15% — это вся оппозиционная структура уже разрушена. Её нет. И поэтому нет этой трети, которая тоже не может выиграть, но, по крайней мере, она есть как такая легитимная оппозиция.

О. Журавлёва ― И мы пришли к этим теоретическим разговорам о том, как устроены авторитаризмы через закон о митингах и жалобы на него. И его неконституционность. Интересно, что в нынешней ситуации при тех выборах, которые у нас были, при той ситуации с оппозицией, которая видимо, уже практически стремится к нулю, протесты вдруг начали вспухать повсюду. И с одной стороны репрессии становятся всё жёстче и законы не только о митингах позволяют власти хватать большое количество людей, а с другой стороны эти люди продолжают протестовать. Что это за ситуация, о чём она говорит?

К. Рогов ― Да, чтобы закончить ту тему и плавно перейти к этой, надо сказать, что всё-таки Россия в Центральной Азии только одной ногой. У нас всё-таки 78%, это не 85 и не 90. И действительно в России остаются признаки другой политической культуры. И они во многом проявляют себя и на выборах и на тех же региональных выборах прошлого года, где вдруг — раз — люди начинают голосовать. В общем, в странах Центральной Азии такого не бывает, чтобы в каких-то регионах вдруг люди проголосовали против основного кандидата. Это другая политическая культура. И она жива.

Парадокс в том, что в принципе эта политическая культура, которая в России свойственна большим городам, она в численном отношении довольно большая. Это большие города, составляющие 40% населения России. Это очень большое активное население. Это огромная часть экономики России. То есть две трети или три четверти экономики при этом.

Но эта культура, хотя существует, она находится в подавленном усыплённом состоянии. Но она существует, и это отличает Россию от большинства других стран с консолидированным гегемонистическим авторитаризмом.

Про митинги. Действительно мы видим какую-то протестную жизнь, и она вспыхивает то там, то здесь. Это в принципе значит, что ситуация довольно странная. Потому что всю вторую половину прошлого года социология нам показывала, что вообще протестные настроения на очень высоком уровне. Небывало высоком уровне. Они немножко спали в самом конце того года, начале этого. Но всё равно ещё остаются на высоком уровне. И в принципе та протестная активность, которую мы видим, ниже того, что можно было бы предсказать из этих социологических данных.

О. Журавлёва ― Но социологические данные всё-таки имеют некие особенности. Тот человек, который говорит в интервью социологу, что он возмущён, что он совершенно необязательно пойдёт сейчас под дубинки…

К. Рогов ― Да, но есть корреляция. То есть, конечно, совершенно не все сейчас пойдут. Но в принципе это некоторый индикатор, это замер температуры, как всякая социология. Тем более что мы там имеем временной ряд. Мы видим за много лет, как это колебалось и где вспыхивало. И, скажем так, что протестные настроения, готовность принять в политическом протесте в середине прошлого года была выше, чем в конце 2011-го, начале 2012-го года.

О. Журавлёва ― Тогда было больше на улицах…

К. Рогов ― Поэтому это не одно и то же, но это связанные явления. Так вот та протестная активность, которую мы видим, она в принципе ниже той, которую можно было бы ожидать из социологических данных. Но она есть, и она даже как мы видим, в Екатеринбурге достаточно успешна.

О. Журавлёва ― Не только в Екатеринбурге она успешна.

К. Рогов ― А где ещё?

О. Журавлёва ― Истории со строительством культовых учреждений, в том числе и мечети, есть в этом списке, не только православные храмы. В нескольких городах либо власти испугались и сразу сдали назад. Либо начались какие-то переговоры, потому что есть люди, которые против. Так что это не только Екатеринбург.

К. Рогов ― Всё-таки Екатеринбург — это большой город и федеральная история. В неё вмешался Путин и получил на этом некоторые дивиденды. Так вот, в принципе, если посмотреть суммарно на истории такого типа, которые были за последние 2-3 года, за последние 2 года, то в принципе, мы видим, что протестной волны нет. Она не складывается. Эти истории остаются внутри себя.

О. Журавлёва ― Но это же локальные причины. Это же не за смену власти. Это против мусорного полигона или против строительства храма на месте сквера.

К. Рогов ― Да. И в большинстве случаев это не складывается в некоторую единую волну. И в большинстве случаев начальству, режиму удаётся с этим справиться. Вспомним ту же Ингушетию, там нет эскалации. Режим использует такую тактику одновременной респонсивности и репрессивности.

О. Журавлёва ― А вот новые репрессии помогают режиму?

К. Рогов ― А чего они новые-то?

О. Журавлёва ― Ну, вроде бы обсуждают гуманизацию, тем не менее, репрессивность добавляется. Вот тебе ещё и оскорбление власти.

К. Рогов ― Это немножко другая история. Непосредственно если смотреть на то, как развиваются эти протесты, там начинается некоторый процесс, власти действуют довольно осторожно, осмотрительно, чтобы не вызвать очень большую волну негодования сильными репрессиями. И когда они такую волну предполагают, они немножко отступают. И, например, в Екатеринбурге они сочли за благо для себя отступить. Путин заработал на этом даже очки. Подумаешь, хорошо, отступили.

В других ситуациях мы видим, что они не отступают. И они, постепенно втягиваясь в долгий процесс, они репрессиями и какими-то другими действиями локализуют и давят протест. И они не позволяют этим локальным историям сцепиться в некоторую цепь, в некоторую волну. И это, в общем, делается довольно грамотно. Именно с сочетанием такой респонсивности, то есть готовности пойти на уступки где-то, где опасно сильное давление, они стараются применять репрессии тогда, когда они уверены, что они не вызовут волну ответного негодования.

Как это часто бывает, если вспомните опыт последних революций. Он именно устроен так, что сначала есть какое-то выступление народа, власти применяют чрезмерную силу. Это вызывает возмущение в обществе. И начинается эскалация. Они этого не допускают, и, в общем, все локализуют.

Но что тут важно — нет некоторой общей повестки солидарности у этих протестов. И каждый раз те, кто протестуют, вот как люди сегодня в Москве в Орехово-Зуево, они один на один конфликтуют с этими властями.

О. Журавлёва ― В Очакове, по-моему.

К. Рогов ― Да. И как бы структур общественных, которые бы включались в это и расширяли повестку этого локального протеста — нет. Их специально давят…

О. Журавлёва ― Они запрещены.

К. Рогов ― Да.

О. Журавлёва ― Состоять в этих организациях опасно.

К. Рогов ― Да. И пока это удаётся. Это то, что мы видим.

О. Журавлёва ― А что касается дополнительного бонуса для активистов — это оскорбление власти. Эта штука была придумана, мы долго её обсуждали. А сейчас выясняется, что власть у нас выражается ровно в одном человеке, и по большому счёту все уже имеющиеся эпизоды — это в общем, ретвиты одного и того же твита. Или что-то в этом роде. Вот Леониду Волкову, уже имеющему проблемы с законом, скажем так, ещё дополнительно оскорбление туда приписали. Зачем?

К. Рогов ― Это к первой власти нашего разговора. Во всех центрально-азиатских странах есть такие законы про то, что нельзя оскорблять первое лицо и начальство. И наоборот, например, в России до этого такого закона не было. Это тоже один из показателей, как переходит режим из одного типа в режим другого типа. В этих консолидированных авторитаризмах центрально-азиатского типа, таких жёстких во всех есть такие законы. И всюду за обиду, нанесённую лидеру нации, тебя волокут в тюрьму. Что ты там про него плохо сказал публично? Это тоже один из показателей транзита в эту новую другую реальность.

О. Журавлёва ― То есть нам нужно ожидать, что Москву переименуют во Владимир. И дальше всё пойдёт, как положено.

К. Рогов ― Владимир только непонятно, во что переименовывать.

О. Журавлёва ― Владимир переименуют во Владимира Владимировича. Это уже обсуждалось, по-моему, совершенно очевидно.

К. Рогов ― Кстати, эта ваша шутка про Москву и Владимир, она нас обращает к другой теме. К теме того, что в 2024-ом году Путину надо будет занять какую-то новую позицию, и ему для этого нужно иметь примерно тот статус. В центрально-азиатских режимах они придумали такой особый статус для некоторых своих президентов — лидер нации.

О. Журавлёва ― А почему Конституцию можно топтать где угодно, а в этом вопросе нет?

К. Рогов ― В каком вопросе?

О. Журавлёва ― В вопросе бесконечного срока президента.

К. Рогов ― Это тоже очень интересный вопрос. До этого мы были другого типа режимом. И там нельзя было менять, в того типа режимах не меняют Конституцию. Там нельзя вводить пожизненное президентство. Там это не проходит, там так не принято.

О. Журавлёва ― А в нашем.

К. Рогов ― А сейчас мы переходим в режим, где это положено делать. Но мы туда перешли только одной ногой. И вот успеем мы туда перейти к 2024-му году или нет — это вопрос. И там нужен такой статус лидера нации, это у нас Рахмон, Назарбаев, был Сапармурат Ниязов — лидеры нации. Теперешний Бердымухамедов покровитель нации, я забыл, как этот титул звучит на их языке.

О. Журавлёва ― И мы всё никак не доберёмся до какого-то светлого и перспективного, я бы сказала, хода. Вы говорите о том, что власть предпринимает определённые шаги для того, чтобы себя сохранять. Она не ошибается? Она не вызывает большего отторжения вот этими чудесными своими мероприятиями? Всё тонко, чётко и всё работает?

К. Рогов ― Пока нормально. Да. Взять населению в один год повысить пенсионный возраст, повысить налоги! И хоть бы хны!..

О. Журавлёва ― И запретить ругаться при этом.

К. Рогов ― Да. Но хоть бы хны. Для таких двух событий, которые одновременно проведены, то, что мы имели в протестах — это пшик. Это отсутствие протестов. Это очень спокойная ситуация. И налоги повысили, и пенсионный возраст и всё.

О. Журавлёва ― И поэтому Росгвардия может в принципе бить палками протестующих. И ничего не будет.

К. Рогов ― Да, покуда нет этой волны, ничего не будет. Они это чувствуют и пока вполне нормально мониторят.

О. Журавлёва ― Ну, хорошо. А вы сказали, что трансформации эти происходят в связи с экономическими проблемами. Вот у нас Росстат мониторит эти проблемы. Я всё волновалась, что в Кремле не в курсе, что у нас не очень всё в порядке с экономикой. И Росстат им видимо, хочет как-то помочь. У 48% опрошенных нет финансовой возможности приобретать товары длительного пользования. Почти 15% российских семей хватает денег только на еду. У них вызывает затруднение покупка одежды и оплата услуг ЖКХ.

К. Рогов ― Сегодня все цитируют эти данные. Тут надо сказать, что во-первых, эти данные лучше, чем данные год назад.

О. Журавлёва ― Улучшилось на 0,7%.

К. Рогов ― Там небольшие улучшения в этих опросах. Это очень большое репрезентативное исследование. Хотя если смотреть на данные внимательно, там есть какие-то странности некоторые. Но не суть. Действительно, как мы говорили, репрессивность растёт у режимов именно, когда у них не очень хорошо идут дела в экономике. И мы как раз тот самый режим, у которого не очень хорошо идут дела в экономике. У нас роста нет, есть опять снижение доходов, которое фиксирует тот же Росстат уже в своей статистике, а не в опросах. И это снижение доходов совершенно ожидаемо. Потому что власти повысили НДС в прошлом году. Соответственно повысились цены. А так как рост нулевой более-менее, то зарплаты не повышаются. Тем более что было повышение зарплат в 2018-ом году под выборы. А сейчас они не повышаются.

Соответственно, если у вас цены выросли, а зарплаты те же, то у вас снижаются реальные доходы. И реальные доходы снижаются, но пока люди это терпят. Примерно 15% от пиков доходов есть снижение за последние годы, люди это вытерпели, они не считают это чем-то очень страшным. У них не собирается негативная эмоция в какое-то единое облако.

Но что я бы хотел обсудить ещё, что на самом деле в данных Росстата в последнее время всё время происходят какие-то сбои. Всё время какие-то выстреливают цифры странные. Вот и последние данные по промышленному росту Росстат опубликовал и сразу отозвал. Потому что там были какие-то цифры, которые не бьются ни с чем другим. И это сейчас у Росстата постоянно происходит. И его как-то лихорадит, это особая проблема.

Что касается социального самочувствия и оценок Росстата, здесь тоже есть какие-то странности. Например, мы видим, что притом, что в исследовании Росстата немножко улучшилась ситуация, при этом субъективные оценки, которые мы видим в других социологических опросах, показывают нам, что ситуация несколько хуже, чем несколько месяцев назад. И там есть некоторый негатив.

О. Журавлёва ― Здесь просто тоже не посчитали доходы, это именно ощущение людей.

К. Рогов ― Это большой опрос домохозяйств.

О. Журавлёва ― Но просто люди, когда с Росстатом беседуют, ощущают себя лучше, чем те, которые беседуют с кем-то другим.

К. Рогов ― Возможно. Такое кстати возможно, потому что во всех опросах есть всякие такие сдвиги, связанные с тем, как задан вопрос, на чём сфокусировано внимание. Какие вопросы были до этого.

О. Журавлёва ― Как сформулировано.

К. Рогов ― Да, здесь много чего есть. Но я хочу сказать про ещё одно довольно важное обстоятельство, что данные Росстата имеют два рода данных по поводу безработицы. Но эти и другие данные довольно слабо дают нам представление о реальном уровне безработицы. У нас с точки зрения Росстата с безработицей всё прекрасно. То есть, её практически нет и более того, когда у нас колеблется, ухудшается-улучшается динамика экономическая, безработица на это практически не реагирует. И здесь есть несколько проблем.

При этом в некоторых опросах, когда людей просто спрашивают, что их волнует и какие проблемы экономические, то там всегда безработица будет на первом месте. Или, например, людей спрашивают, какой информации им меньше всего хватает. Не хватает на телевидении. На первом месте будет что? Больше всего люди говорят, что не хватает информации на телевидении реальном уровне безработицы. Это тема, которая людей волнует.

О. Журавлёва ― Ну очевидно же, любая государственная структура считает по своим государственным принципам. Вот у нас биржа труда, на которой никто не регистрируется. А вот эти 30 миллионов, которые неизвестно, как выживают и неизвестно где работают, они не входят в этот счёт.

К. Рогов ― Там много аспектов в этой теме. Если у человека есть немножко работы, он, скорее всего, будет говорить, что она вроде как у него есть. И там по некоторым методикам он будет записан в то, что у него есть. А то, что у него рабочее время уменьшилось реально…

О. Журавлёва ― А зарплату полгода не платят.

К. Рогов ― Да. Это может быть не отражено. Но здесь есть некоторая проблема, которая и возможно есть в социальном самочувствии. Есть некоторые зоны, где всё гораздо хуже, чем выглядит на первый взгляд. И более того, проблема заключается в том, что чем более авторитарным становится государство, тем больше оно старается контролировать административными методами различные параметры социальной политики и успешности регионов. И чем больше оно вставляет в KPI губернаторам, чтобы у них обязательно была низкая безработица…

О. Журавлёва ― Высокая рождаемость.

К. Рогов ― Чтобы у них не падали доходы. Всё это отражается в KPI. Вот чем больше им вставляют в этот KPI, тем меньше мы будем знать про реальную ситуацию по этим направлениям. И это некоторая деградация наших знаний о социальной реальности. Она, на мой взгляд, происходит, и сейчас будет ещё больше происходить. И она представляет собой одну из тех ошибок авторитарных систем управления, которые часто потом для них оказываются и большой проблемой. Но это действительно есть такой тренд, а сейчас ещё протестную активность им включат в KPI. В общем, там всё…

О. Журавлёва ― Я думаю, что не официально, но всё равно процент на выборах «Единой России» входит в обязательную программу.

К. Рогов ― Конечно.

О. Журавлёва ― А в результате как вам кажется, выборы в последние сезоны всё-таки в России более-менее похожи на реальную картину? Или всё-таки рисовать приходится в каких-то случаях?

К. Рогов ― В России абсолютно выборы не похожи на реальную картину. Это не выборы. Это игра в одни ворота.

О. Журавлёва ― Но ведь происходят же какие-то неожиданности.

К. Рогов ― Да, происходят, потому что люди находят способы какое-то протестное голосование устраивать. Они поддерживают коммунистов и ЛДПР, лишь бы не поддерживать власть. Когда они видят, что можно снести ЕР, они все идут голосовать и сносить этого самого кандидата от «Единой России». Но это на самом деле не выборы. Это поломки в машине неконкурентных выборов. Вот нам устроили такую машинку, которая выглядит как выборы, но выборами не является. Но люди подносят какую-то железную штуку — раз, и она ломается. Это единственное, что с этой машинкой можно сделать. Ты не можешь на ней проголосовать за какого-то реального кандидата. Но ты можешь вставить какую-то болванку, чтобы машинка сломалась. Там в этих четырёх регионах люди такую болванку засунули, чтобы машина сломалась. Но это всё равно машина для голосования. Это не выборы.

О. Журавлёва ― Как вы видите перспективы эксперимента по электронному голосованию на выборах в Мосгордуму? Если будет подписан соответствующий закон и это можно будет попробовать.

К. Рогов ― Слава богу, надо попробовать, конечно. И в перспективе надо переходить к чему-то такому. Но всё равно главное тут не способ голосования, электронный, не электронный, какой угодно, а главное — могут ли граждане отстоять свои голоса. На самом деле это тоже не бином Ньютона. Это устроено во всех режимах одинаковым образом. Если граждане уступают, дают украсть свои голоса, то дальше уже неважно, какое будет голосование, электронное или нет. И если они не уступают, не дают украсть голоса, тогда тоже уже можно обсуждать, электронное или нет. Мы — страна, в которой граждане дают украсть свои голоса. Они не могут с этим бороться.

О. Журавлёва ― Не все граждане дают украсть свои голоса. Ну, вспомните, были и суды, и скандалы.

К. Рогов ― Конечно. Ну и что. И к чему они привели.

О. Журавлёва ― В разных случаях по-разному.

К. Рогов ― Подождите. Мы немножко про разное говорим. Я говорю про результат, а вы про процесс. Да, с 2011-го года многие граждане страны пытаются бороться с этой бедой. С тем, что крадутся голоса. Но пока в целом результат не в их пользу. И голоса крадутся и то, что выборы крадутся — это фундаментальное как бы основание, это фундаментальная демонстрация того реального политического баланса сил, который есть в обществе. Вот у этих граждан, которым хочется, чтобы на выборах выбирали, у них мало сил, чтобы не позволить этим красть голоса. А если у вас крадут голоса, то там меняется очень много. Например, недовольным элитам бессмысленно инвестировать в оппозицию, если голоса будут украдены…

О. Журавлёва ― Да оппозиция будет просто не зарегистрирована.

К. Рогов ― Неважно. Там можно найти какую-то оппозицию. Но просто всё, эта машина сломалась. Вы не можете отстоять свои голоса. Тогда чего вам давать деньги? Что сюда инвестировать, что сюда вкладывать силы и ресурсы? Лучше я пойду тогда встроюсь в эту самую вертикаль власти, получу там какой-то бюджетный пирожок и буду его сосать. Это нормальный выбор делового человека. Потому что здесь ничего не получается.

О. Журавлёва ― Можно подумать, что деловые люди у нас точно такие же, как в идеальном демократическом государстве.

К. Рогов ― Деловые люди всюду одни и те же и только они может быть прагматичнее, чем люди, которые пишут в газетах и разговаривают по радио.

О. Журавлёва ― Но они же тоже все под Богом ходят…

К. Рогов ― Они под Богом ходят, но они в принципе такие же, как все. И если они увидят, что можно против режима как-то, вот есть какая-то сила, которая что-то может делать и отстаивать свои права, то они будут и к этой силе присоединяться. Если они видят, что нет такой силы, то они приклеиваются к другой стороне шкафчика.

О. Журавлёва ― Это Кирилл Рогов, политолог. Меня зовут Ольга Журавлева. Всем спасибо, всего доброго.




ИСТОЧНИК

Ольга Журавлёва

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие новости  другие новости   
Дополнительные ссылки

ТЕМЫ:

  • Власть (0) > Беспредел (0) > Террор (0)
  • Власть (0) > Грабёж (0)
  • Власть (0) > Бюрократизация (0)
  • Власть (0) > Манипуляции (0)
  • Власть (0) > Показуха (0)
  • ПУБЛИКАЦИИ:

  • 24.06.2019 - ЗАЯВЛЕНИЕ ПОЛИКОМИТЕТА ПАРТИИ «ЯБЛОКО»
  • 24.06.2019 - ЗАЩИТИТЬ ИВАНА ГОЛУБОВА
  • 23.06.2019 - ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПРЕСЛЕДОВАНИЕ ПОДБРОСОМ НАРКОТИКА
  • 22.06.2019 - МАСТЕРСТВО ДЕМАГОГИИ
  • 21.06.2019 - НОВОЕ ВЕЛИЧИЕ-37
  • 21.06.2019 - ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
  • 20.06.2019 - РАЗРЫВАЯ КРУГ
  • 19.06.2019 - ПОСЛЕСЛОВИЕ ЛЬВА ШЛОСБЕРГА
  • 18.06.2019 - КАК СПАСТИ ЕНИСЕЙ
  • 17.06.2019 - КАК ПОДНЯТЬ РЕЙТИНГ ПРЕЗИДЕНТА?
  • 16.06.2019 - МОЖЕТ, НАМ НУЖНА ЕЩЁ ЛИВИЯ?
  • 16.06.2019 - ОПЯТЬ БЕЗ ШТАНОВ
  • 15.06.2019 - ВОЕННЫЕ ТРОФЕИ ИЗ СИРИИ
  • 15.06.2019 - ОБХОДИМСЯ БЕЗ БАТЫЯ
  • 14.06.2019 - О НЕУВАЖЕНИИ ВЛАСТИ К НАРОДУ
  • Copyright ©2001 Яблоко-Волгоград     E-mail: volgograd@yabloko.ru