Волгоградское региональное отделение Российской Объединённой Демократической Партии "ЯБЛОКО" 
 
Официальный сайт
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Назад на первую страницу Занести сайт в Избранное Послать письмо в Волгоградское Яблоко Подробный поиск по сайту 18+

Всем, кому интересна правда

ЯБЛОКО
nab
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
   
ВЕКОВАЯ МЕЧТА РОССИИ!
ПОРЯДОК ПОДСЧЁТА ГОЛОСОВ
ВОЛГОГРАДСКОЕ «ЯБЛОКО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВИДЕОМАТЕРИАЛ «КОПИЯ ПРОТОКОЛА» В ПОМОЩЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ ВЫБОРОВ
СУД ПО ИСКУ "ЯБЛОКА" О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ В ВОЛГОГРАДСКУЮ ГОРОДСКУЮ ДУМУ
ГРИГОРИЙ ЯВЛИНСКИЙ В ВОЛГОГРАДЕ
новое на сайте

[31.12.2010] - ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕАЛЬНО ИЗМЕНЯЕТ МИР

[20.12.2010] - «БРОНЗОВЕТЬ» В «ЕДИНОЙ РОССИИ» СОВЕРШЕННО НЕЧЕМУ И НЕКОМУ, ОНА МОЖЕТ ТОЛЬКО ЗАГНИВАТЬ И РАЗЛАГАТЬСЯ

[22.04.2010] - РОССИЯ - МИРОВОЙ ЛИДЕР В РАБОТОРГОВЛЕ

рассылка
Подпишитесь на рассылку наших новостей по e-mail:
наша поддержка

российская объединённая демократическая партия «ЯБЛОКО»

Персональный сайт Г.А. Явлинского


Природа дороже нефти

Help to save children!
Фракция «Зелёная Россия» партии «ЯБЛОКО»

Современный метод лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения

Александр Шишлов - политик года в области образования

Московское молодёжное "Яблоко"

За весну без выстрелов

Начало > Новости > Публикация
Новости

[30.10.2019]

В ПАМЯТЬ ВЛАДИМИРА БУКОВСКОГО (2)

Интервью Дмитрия Гордона

(ТЕКСТ, ВИДЕО, КОММЕНТАРИИ)


ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО <<
ЗДЕСЬ >>


Дмитрий Гордон:


В 1976-ом году его обменяли на Генерального секретаря Чилийской компартии Луиса Корвалана. Думаю, не будь этого повода вытолкать Буковского из страны, наши вожди и кормчие придумали бы другой, — слишком уж много крови попортил им неистовый бунтарь и «хулиган».

Владимира отправили на расправу в уголовную зону, а он научил блатной контингент грамотно «качать права» — по его наущению зеки писали жалобы даже в Мавзолей Ленину (дескать, вы говорите, что он вечно живой, — вот пусть и разбирается!). Неудивительно, что, уходя на этап, местный пахан наказал своим приближённым: «Этого берегите: мы каждый сидим за своё, а он — за общее».

Его норовили вычеркнуть из жизни, упрятав подальше — в пермские леса, а он выучил в заключении английский язык и прочитал фантастическое количество книг. Позднее, учась в Кембриджском университете на нейрофизиолога, во время выпускных экзаменов Буковский пользовался своими тюремными конспектами — пригодились они и в Стэнфорде, где он продолжил образование.






«С ЧЕКИСТАМИ, КОТОРЫЕ ЗА МНОЙ СЛЕДИЛИ, МЫ СИГАРЕТЫ ДРУГ У ДРУГА СТРЕЛЯЛИ»

— За вами следили?

— А как же!

— И как это выглядело?

— В более поздние годы, когда уже оформилось движение правозащитное, обычно это была демонстративная слежка круглые сутки. Две машины, две смены, которые каж-дые 12 часов менялись, — куда бы ты ни направлялся, они следовали за тобой. Если идёшь пешком, двое впритык сзади топают, а остальные медленно едут следом, время от времени друг друга сменяя.

— Вы их в лицо знали?

— Конечно, и хотя чекистов, как правило, тасовали, если слежка затягивалась, они успевали примелькаться.

— Иными словами, это психологическое давление было?

— Вроде того, но эффекта оно не дало. Мы привыкли бок о бок ходить, и если, на-пример, возвращаешься ночью, когда курево уже не продают (тогда же не, как теперь, — все ларьки закрывались), сигареты друг у друга стреляли. Зимой мать просит: «Сходи за хлебом» — ну, я, в чём был, выскочил и в булочную на углу бегом: холодно. Они из ма-шины, как тараканы, и за мной в магазин прибегают: «Что?». Я: «Займите-ка очередь в кассу». Один из них встаёт туда, я к прилавку, покупаем хлеб — и домой. Прежде чем раз-бежаться, вопрос следует: «Ну, сегодня ты никуда уже не пойдешь?». — «Нет». — «О’кей» — они ж подневольные люди…

— Обыски часто у вас проводили?

— Раз, два, три, четыре, пять (загибает пальцы)… Пять раз, по-моему.

— С пристрастием? Все книжки из шкафов перелистывали и стены простукивали?

— Первый раз — нет. Они знали, зачем пришли — за книгой одного из бывших югославских лидеров, а после инакомыслящего Милована Джиласа «Новый класс: анализ коммунистической системы», в СССР тогда запрещённой: направились прямиком туда, где лежала она с двумя фотокопиями, и взяли. Больше даже ничего не смотрели, хотя обычно обыскивали всё очень тщательно.

— Не секрет, что многих активных участников диссидентского движения КГБ стремился склонить к сотрудничеству, и в ряде случаев успешно. Зачастую в узком кругу крайне негативно по отношению к Советскому Союзу высказывались именно завербованные провокаторы, которые старались на подобные речи подбить других, — скажите, а вас вербовать гэбисты никогда не пытались?

— Единственный раз — генерал КГБ, о котором уже рассказывал, и потом, задним числом, я понял, что интуитивно повёл себя абсолютно правильно: послал его, причём на отборном русском. Малейшее с моей стороны колебание — и мне было бы гораздо хуже: они бы стали давить, давить, давить, а так записали, видно, где-то в своём досье: этот, мол, безнадёжный, — и всё, больше ко мне не лезли.

— Вы знали в своей диссидентской среде людей, которые были явно завербованы?

— Конечно, но вы не совсем правы, когда говорите: были завербованные, провокаторы выступали… Не так всё это выглядело. Мы в своё время у кагэбэшников инструкцию по агентурным разработкам украли.

— Да? Каким образом?

— Ну, уточнять не будем, тем более что не я крал — пусть тот расскажет, кто это сделал. Внимательно эту инструкцию изучив, мы выяснили, что агенту запрещалось провокационные разговоры вести и в антиправительственных участвовать действиях, поэтому высчитывали их мгновенно. У чекистов проблемы возникли бы — если агента арестуют, надо его как-то отмазывать, а следствие вроде бы во внимание это не принимает, поэтому им разрешалось читать самиздат…

— …и распространять…

— …и даже кому-то давать (о’кей, тут они своего могут из-под удара вывести), а подписывать протесты публичные возбранялось, и поэтому тесты наши были исключительно простыми. Вот человек к нам прибился, активничает… «Подпишешь?». — «Нет». Ага… Мы ему ничего, конечно, не говорили, но ухо держали востро…


Из книги Владимира Буковского «И возвращается ветер...»

«Когда-то раньше был я очень общительным, легко сходился с людьми и уже через несколько дней считал их своими друзьями, но время уносило одного за другим, и постепенно новых знакомств я стал избегать. Не хотелось больше этой боли, этой судороги, когда тот, на кого полагался, кого любил, малодушно вдруг предавал. И нужно было навсегда вычеркнуть его из памяти, тяжело было сознавать, что вот сломали ещё одного близкого человека.

Когда заводят в зону новый этап, старые зеки, стоя у вахты, почти безошибочно предсказывают: вот этот будет стукачом, этот — педерастом, тот будет в помойке рыться, а вот добрый хлопец. Со временем и я стал невольно примерять на всех арестантскую робу, и оттого друзей становилось меньше. Постепенно остался какой-то круг особенно дорогих мне людей, потому что были они единственным моим богатством — всем, что нажил я за эти годы, и уж если кто-то из них ломался, это было пыткой. Ещё меньше становилось нас в замке, ещё одно место пустело у камина, умолкала наша беседа, затихала музыка, гасли свечи — оставалась на земле только ночь.

С завербованными всё более-менее ясно, но они оставались на воле, а вот в тюрьме так называемые наседки активничали… Их в своё время, пусть и в мемуарах, но на чистую воду я вывел…

Думаю, наседки существуют с тех пор, как существуют тюрьмы: сотни раз они описаны в литературе, и теоретически знают о них всё. Но одно дело — знать теоретически, а другое — поверить, что этот вот парень, с которым ты делишь хлеб, шутишь и болтаешь, только притворяется другом. Да и трудно это — месяцами жить с человеком бок о бок, зная, что он враг, скрывать от него свои настроения, мысли, ведь вас только двое, и больше общаться не с кем. Так или иначе, а подследственных в Лефортове всегда содержат с наседками, и очень часто это оказывается эффективным.

Вопреки распространённому мнению, наседки вовсе не штатные работники КГБ, а такие же заключённые. Получив большой срок, обычно по валютной или хозяйственной статьям, они должны уже ехать в лагерь, но тут вызывает кум и начинает объяснять выгоды работы наседкой, обещает через полсрока обеспечить помилование или условное освобождение, всякие поблажки и льготы.

Редко кто отказывается — слишком очевидны выгоды: с них берут формальную подписку о сотрудничестве, а для своих письменных сообщений и отчётов они получают агентурную кличку. Сажают такого агента в камеру к подследственному, предварительно сочинив ему легенду — версию его дела, которую он должен рассказать соседу. Чаще всего эта легенда приспособлена так, чтобы в чём-то, хотя бы в общем виде, напоминать дело подследственного, и таким образом подготовить сближение, вызвать доверие, однако по инструкции об агентурной разработке давать наседке легенду политического запрещается.

Задача наседки вовсе не обязательно ограничивается выведыванием каких-то тайн — он должен стараться склонить сокамерника к раскаянию, убедить добровольно раскрыть всё следствию. Должен он, кроме того, следить за настроением сокамерника, особенно когда тот возвращается с допроса, уловить, какой приём следователя произвёл на него наибольшее впечатление, узнать, чего больше всего он боится, какие у него слабости, и так далее. Казалось бы, очень примитивно, грубо, а, тем не менее, на неопытного человека действует безотказно.

Начиная с 1961-го года КГБ стал вести очень много дел о хищениях, крупном взяточничестве и валютных операциях — по таким делам под следствие попадали директора заводов, фабрик, совхозов, государственные чиновники, руководители кооперативов, то есть публика совершенно не подготовленная, с абсолютно советской психологией. У всех у них, как правило, где-то запрятаны драгоценности: золото или облигации, а важнейшая задача КГБ — эти клады найти, и вот наседка начинает своей жертве нашептывать:

— Отдай! Что ты за золото это цепляешься? Расстреляют — в могилу не унесёшь. Думаешь, ты им со всеми твоими делами нужен? Им золото нужно, камешки: отдашь сам — отпустят или хоть дадут меньше…

Примерно на то же намекает и следователь — ну как тут не поверить? Действительно, власть грабительская, ей только и нужно от нас, что выжать побольше, и начинает казаться им, что можно сторговаться с советской властью.

Помню, в 1967-ом году привели мне в камеру пожилого уже человека, за 60, директора какой-то текстильной фабрики. Целыми днями он то сидел неподвижно на койке, уставясь в одну точку, то вскакивал, бил себя кулаками по голове, бегал по камере и вопил: «Идиот! Какой я идиот! Что я наделал!». Постепенно я выспросил у него, что случилось, — оказалось, просидел он девять месяцев в КГБ и девять месяцев молчал. Практически обвинения против него не было — так, пустяки, года на три. Уже и следствие шло к концу, но наседка уговорил его сдать свои зарытые ценности — дескать, меньше дадут, и старый дурак послушался: отдал золота и бриллиантов на три с половиной миллиона рублей. Тут же ему, во-первых, влепили ещё статью: незаконное хранение валютных ценностей, а во-вторых, пришлось объяснять, откуда он их достал, — в результате не только сам 15 лет получил, но и ещё девять человек посадил.

История очень типичная: знаменитый в то время Ройфман, с которого начались «текстильные» процессы, тоже молчал, и даже наседки не могли его уговорить. Тогда его вызвали Семичастный, тогдашний начальник всего КГБ СССР, и Маляров, зам Генерального прокурора, и под своё честное партийное слово пообещали, что его не расстреляют, если он добровольно сдаст ценности. Ройфман поверил им, сдал — и был расстрелян.

Часто этот торг анекдотические принимал формы. Накопленных богатств подпольным миллионерам было жалко, но жить-то хотелось, и вот они принимались сдавать ценности по частям, каждый раз уверяя, что это — всё, последнее, а следствие и наседки, отлично понимая, что должно быть ещё, давили и давили.

— Слушай, — уговаривали миллионера, — подходят октябрьские праздники, годовщина власти. Сдай к празднику ещё чуток — глядишь, пару лет сбросят.

Так и сдавали в рассрочку: к Седьмому ноября, к Первому мая, ко Дню Советской Конституции, а то и к Восьмому марта: следователю — премиальные, наседкам — досрочное освобождение, а ему — пуля.

Миллионеры эти — большей частью публика неприятная, продажная, легко закладывали соучастников, а сидеть мне приходилось в основном с ними или с наседками (соединять политических под следствием не полагалось, чтобы друг друга не учили). Бывали, однако, и среди них занятные люди: так, в 1963-ем году сидел я некоторое время с Иосифом Львовичем Клемпертом — директором красильной фабрики в Москве. Дело у него было крупное — миллионы, о нём и фельетон поместили в газете: «Миллионер с Арбата». Он знал, что его расстреляют, но нисколько не унывал.

— Своё я пожил, — говорил бодро, — так, как никто из них не сможет! — И только об одном жалел: коньячку ему хотелось, особенно к вечеру.

Попался он весьма поучительным образом. Пока крал, делал всякие сделки и махинации да карман себе набивал, никто его не трогал, всё с рук сходило, но вот захотел как-то построить своим рабочим дом — до тех пор жили они в бараках. Стыдно стало: что же это у меня рабочие так плохо живут? Однако официально государство денег на этот дом не давало: потыкался он, помыкался — бесполезно.

— Да что я, бедный, что ли? — решил Клемперт. — Всё равно деньги в земле лежат, девать некуда. — И целиком за свой счёт отгрохал домину хоть куда, как для правительства: — Нате, живите, поминайте Иосифа Львовича!

Не успели, однако, вселиться туда рабочие — пошли проверки: откуда средства, из каких фондов? Так его и зацапали, а потом под следствием и другие махинации вскрыли.

Держался Клемперт твёрдо, запирался до последнего и никаких денег не сдал, но уже после приговора и после того, как отклонили ходатайство о помиловании, сломался и он. Стал сдавать понемножку деньги, покупая себе этим каждый раз месяца по два жизни, а кончились деньги — стал вспоминать всякие нераскрытые эпизоды, давать показания на других людей и опять каждый раз покупал таким образом месяц-другой. Два года жизни он в общей сложности откупил — потом всё-таки расстреляли: ничего удивительного, что при таких торговых отношениях между расхитителями и КГБ уговоры наседок звучат убедительно.

Я же со временем настолько к наседкам привык, что стал их использовать для своих целей: если разобраться, наседка больше зависит от тебя, чем от КГБ. Обыкновенно уже через два-три дня я мог точно сказать, наседка мой сокамерник или нет, и если да, предъявлял ему свой ультиматум: или он работает на меня, или раскрою его — и не видать ему досрочного освобождения как своих ушей. Случая, чтобы упрямились, не было — наоборот, попадались такие, что сами, по своей воле, признавались и предлагали с их помощью надуть КГБ. От них-то я и узнал порядок вербовки их и работы и обычно сразу же требовал назвать кличку и дату, когда они дали подписку, — это чтобы потом не могли отвертеться.

В результате такой операции я фактически менялся со следователями ролями: я знал о них всё, а они обо мне — ничего, ведь по характеру вопросов, задаваемых наседкой, очень легко определить, куда следствие клонит и что знает, а дезинформируя их через наседку, можно завести следствие в такой тупик, что впору им в петлю лезть.

Какие только наседки мне за все эти годы не попадались: и наглые, и робкие, и умные, и глупые. Бывали такие уж хитрецы, что никак бы не догадаться. В 1967-ом сидел со мной некто Присовский — до того глупый парень, что даже легенду свою рассказать складно не мог, запутался. Оробел после этого, вообще умолк, вопросов не задаёт, сам ни о чём не заговаривает, и стало меня сомнение брать: может, он и не наседка — просто робкий малый, а тут как раз Семичастного сняли, и председателем КГБ стал Андропов. Прочли мы об этом в газете, и я говорю:

— Надо же, интересно как — я его дочку знал хорошо.

Примерно через неделю следователь мой спросил:

— Вы ведь, кажется, Таню Андропову знали?

Не утерпел: он-то всего лишь мелкий чиновник, а тут — самого хозяина дочка! Вдруг что-нибудь выйдет: новая метла по-новому метёт, а я и не знал её вовсе, только слышал, что есть у Андропова дочь».


«НА 10-Й ДЕНЬ НЕ ВЫДЕРЖАЛИ ТЮРЕМЩИКИ. ОБСТУПИЛИ ВРАЧИХУ… «ДУРА, — ЕЙ ГОВОРЯТ, — ЧТО ТЫ ЕГО МУЧАЕШЬ? В ПОКОЕ ОСТАВЬ», А ОНА В СЛЁЗЫ: «ХОТИТЕ, ЧТОБЫ МЕНЯ ПОСАДИЛИ?»

— Сколько вас раз арестовывали?

— Раз, два, три, четыре… Пять раз.

— Позднее тоже не били, не издевались?

— Нет, но всякие ухищрения были у них всегда.

— Добрые-злые следователи?

— Это естественно, но имелись и похуже приёмы, связанные с определёнными ключевыми моментами. Вот, скажем, в 1971-ом году, когда арестовали последний раз, я под конец следствия подал ходатайство и стал требовать, добиваться, чтобы мне предоставили в качестве защитника моего адвоката. Власть в тот момент лишила допуска к нашим делам всех адвокатов, которые имели мужество сказать то, что о надуманном обвинении думают…

— …а для участия в политических процессах необходим был допуск?

— Да, и множество наших адвокатов, в том числе Дину Каминскую, которая меня в 1967-ом году защищала, лишили (замечательный человек, она уже умерла)… Будучи ещё на свободе, я к ней пришёл и сказал: «Дина Исааковна, где-то к весне меня арестуют, и я буду требовать вас — не вздумайте отказаться». И Сахарова предупредил: если откажут, я объявлю голодовку.

Видя, что адвоката ко мне не зовут, и моё дело зависло, не передаётся в суд, друзья на воле быстро сообразили, что я на голодовке, и стали трезвонить об этом по «голосам», а у следствия на всё про всё несколько дней оставалось: им надо было писать обвинительное заключение и передавать дело в суд. Перед тем по закону я имею право ознакомиться с материалами как лично, так и с защитником, но я отказывался читать их один — только с адвокатом, и вот они тык-мык, а я: «Нет! Давайте Каминскую» — и голодовку… Им надо было как-то срочно меня сломать, потому что срок ареста заканчивался — не отпускать же, в самом деле, и они стали кормить принудительно.

— Хм, а что значит — принудительно? Держали за руки, за ноги?

— Надевали смирительную рубашку, привязывали к топчану, садились, чтобы не дёргался, на ноги, на руки, на плечи…

— …и вводили зонд?

— Ну да. Обычно это делают в рот, а тут в качестве пыточной меры они решили ноздрю использовать.

— Без обезболивания?

— Какое обезболивание — о чём разговор? Более того, этот шланг имел на конце металлический набалдашник по диаметру гораздо шире моей ноздри, — понимаете? И они каждый день, раз в сутки, рвали мне ноздри.

— Ужас! А вы?

— Ну а что тут скажешь-то? Ты и слова не можешь выдавить, только пузырями кровавыми исходишь — это же дикая боль совершенно: нос — орган очень чувствительный.

— Следовало, может, прекратить голодовку?

— Я бы не стал этого делать — зачем тогда было её начинать?

— Пускали, значит, кровавые пузыри, но голодали дальше?

— Держался. Они шланг засунут, жидкость зальют, подержат, чтобы её ты потом не вытошнил, и эту кишку вынимают, а назад никак не лучше идет, чем вперёд…

Посадили меня вдобавок в камеру смертников: вы, мол, на голодовке — получайте статус самоубийцы. Ни газет, ни весточек с воли, всё к полу привинчено, а я хожу, шмыгаю носом (смешно вспоминать!), и постоянно пахнет мясом сырым, потому что они же хрящи рвут. За ночь только всё подживёт — наутро опять экзекуция, и на 10-й день не выдержала охрана — эти тюремщики, уже ко всему привыкшие. Было воскресенье, они обступили врачиху…

— …а это всё женщина делала?

— Да, гэбэшница, а охрана — мужики: они меня держали и прочее. «Дура, — ей говорят, — что ты его мучаешь? Чёрт с ним, мы запишем, что ты накормила, — в покое его оставь», а она в слёзы: «Хотите, чтобы меня посадили? Нет уж, кормите».

— В рот вставить шланг они не додумались?

— Конечно, приспособления, чтобы кормить через рот, у них были, но они специально использовали ноздрю, а на 12-й день поняли, что проиграли. Пришёл заместитель Генерального прокурора по надзору за следствием и дознанием в органах КГБ, такой понтовитый карась: «Я тут мимо как раз шёл и узнал, что кто-то у нас голодает». Ага, рассказывай!.. «Что случилось, почему от пищи отказываемся?». Я объяснил. «Ну, Каминская — адвокат хороший: ничего против неё не имею, но почему непременно она?». Я: «Не только — есть целый список тех, кого вы лишили допуска: годится любой из них». — «Никаких «допусков» нет, это незаконно!» — засуетился прокурор, и действительно, в документах власти это слово не упоминали — какую-то секретную придумали инструкцию.

После долгих препирательств я сказал: «Ну, хорошо, вот, пожалуйста, ещё два имени на выбор — Каллистратова и Швейский», — я знал, кто остался без «допуска», это было объявлено. Прокурор крутился-вертелся, а потом махнул рукой: «Ну ладно, давайте Швейского — он хотя бы член партии» (смеётся). Какая разница, член партии или нет? Таким образом, мне предоставили Швейского, который до меня Амальрика защищал, и Министерство юстиции уже приняло решение вообще выгнать его из адвокатуры, хотя, на самом деле, для суда это значения не имело.


«ГЭБЭШНИКИ НЕ ЗНАЛИ, ЧТО СО МНОЙ ДЕЛАТЬ, ИЗ ОДНОЙ ПСИХБОЛЬНИЦЫ ВОЗИЛИ В ДРУГУЮ, А ВРАЧИ ВЕЗДЕ ГОВОРИЛИ: «НЕТ, ОН ЗДОРОВ»

— На суде вместо того, чтобы покаяться, вы произнесли резкую обличительную речь, которую долго потом цитировали и друг другу в самиздатовских передавали листочках. Я эту речь читал…

— Которую? — их было две.

— Последнюю, 1971-ым годом датированную, — она поражает своей прямотой и бескомпромиссностью. Когда из чувства самосохранения надо было, возможно, как-то смягчить углы, вы шли напролом — откуда в вас эта внутренняя сила?

— Говорю же вам: ещё совсем пацаном, лет в 14, я решил, что мириться с этим режимом не буду и никогда его не приму, а убьют так убьют!

— Я теперь, кажется, понимаю, почему в главной советской коммунистической газете «Правда» вас хулиганом назвали, — вы, кстати, эту статью читали?

— Конечно. Вышла она за подписью Константинова — все знали, что это псевдоним ЦК, то есть на Старой площади написали.

— Никогда прежде, однако, хулиганами людей в «Правде» не называли…

— Это их пропаганда: до этого я по статье 190-3 УК РСФСР сидел — за организацию демонстрации в Москве на Пушкинской площади в 1967-ом.

— Сколько вас тогда на эту акцию вышло?

— Человек 30 — мы протестовали против ареста наших друзей и ратовали за отмену новых антиконституционных статей 109-1 и 190-3 УК РСФСР (первая предусматривала три года лагерей «за систематическое распространение в устной форме заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно изготовление или распространение в письменной, печатной или иной форме произведений такого содержания». В третьей же говорилось об «организации или активном участии в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок, или сопряжённых с явным неповиновением законным требованиям представителей власти, или повлекших нарушение работы транспорта, государственных, общественных учреждений или предприятий». — Д. Гордон). Их специальным Указом Президиума Верховного Совета от 16 сентября 1966 года ввели, исправляя упущение — до этого наказания за такие демонстрации Уголовный кодекс не предусматривал.

Нас арестовали тогда всего, по-моему, пятерых, но одного судили отдельно, другого после пяти месяцев бесплодного следствия отпустили (им дали по году условно), и мы остались уже втроём… Двух моих молодых подельничков Вадима Делоне и Евгения Кущева, которые во время следствия каялись и писали слёзные прошения следователям, на суде освободили (они тоже получили по году условно), — и слава Богу! А мне дали три года, но официально политической эта статья не считалась. Организация или активное участие в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок…

— …так это и во время футбола возможно — не правда ли?

— Да, и это дало им основание утверждать: а он, типа, вообще хулиган» — это был пропагандистский такой приём.

— В тюрьмах и на принудительном лечении вы провели 12 лет — где же и как сидели?

— Ну, сначала в питерской спецпсихбольнице на Арсенальной — она, кстати, и сейчас там находится.

— Ничего не меняется…

— Я, когда в 2007 году кандидатом в президенты Российской Федерации выдвигался, повёл ребят из своей команды туда — показать. «Вот, — сказал, — где я сидел». В этой тюремной психушке, по преданию, прекрасный поэт Даниил Хармс умер, причём с голоду, потому что война была и психов почти не кормили. Я там с 1963-го по 1965-й пребывал: вышел в феврале, а в декабре меня снова арестовали за организацию митинга в защиту Синявского и Даниэля…

— Тоже в психбольницу отправили?

— Да, где-то на полгода. Очень смешное было время — они не знали, что со мной делать, возили из одной больницы в другую, а врачи везде отказывались психически больным признавать, говорили: «Нет, он здоров».

— Тогда пресловутой карательной медицины ещё не было?

— Ну конечно, и потом, это гражданские были больницы, а не специальная. В тюремной врачи — офицеры МВД, а здесь — обычные гражданские ребята: они понимали, что я здоров, и сразу головами мотали: «Нет, мы его брать не будем. Хотите, месяц — это экспертный срок — продержим его, а потом забирайте», так я месяц в одной больнице провёл, месяц — в другой, представляете? (Смеётся). В конце концов, в Институт судебной психиатрии имени Сербского привезли, но даже там лечить отказались (пожимает плечами)…

В 1967-ом за организацию демонстрации я на три года в уголовный лагерь попал, потому что 190-я статья политической не считалась.

— Уже в лагерь…

— Да, больше они невменяемым меня не признавали, и в 1971-ом тоже — дали по приговору 12 лет, но я отсидел половину.


Из книги Владимира Буковского «И возвращается ветер...»

«Тюрьма как общественный институт известна человеку с незапамятных времён, и смело можно сказать, что как только возникло само общество, так сразу же появилась и тюрьма. Видимо, с того же времени процветает литературный жанр тюремных воспоминаний, дневников, записей и заметок, и дело здесь не в том, что недавние обитатели тюрем — люди словоохотливые: совсем напротив. Освободившийся из тюрьмы склонен, скорее, избегать общества или разговоров и больше всего любит тихо сидеть где-нибудь в одиночестве, неподвижно уставясь в одну точку, но уж больно теребят его окружающие, задают кучу, как правило, самых нелепых вопросов, требуют все новых рассказов, и чувствует человек, что не будет ему житья, пока не напишет он тюремных воспоминаний.

За всю нашу историю, по меньшей мере, десятки миллионов людей побывали в тюрьме, и тысячи из них изложили свои впечатления на бумаге. Однако это не утолило жажды человечества, того вечного жгучего интереса, который неизменно возбуждает к себе тюрьма, потому что с древнейших времён привык человек считать, что всего страшнее на свете смерть, безумие и тюрьма, а страшное притягивает, манит, страх — всегда неизвестность. Ну, в самом деле: вернись сейчас кто-нибудь с того света — то-то вопросами его замучают!

Три события, приходящие независимо от нашего желания, по воле рока, как бы взаимосвязаны, и если безумие — это духовная смерть, духовная тюрьма, то и тюрьма — подобие смерти, а чаще всего и приводит к смерти или безумию. Попавшего в тюрьму и оплакивают, как покойника, и вспоминают, как усопшего, — всё реже и реже с течением времени, точно он и вправду не существует: эти вот три страха, живущие в каждом, используются обществом для наказания непокорных, точнее, для устрашения остальных, ибо кто ж теперь всерьёз говорит о наказании?

Понятно, что каждый член общества живо интересуется, чем же его пугают и что же в самом деле могут с ним сделать. И так это устрашающее назначение тюрьмы прочно засело в сознании людей, что все — от законодателя до надзирателя — считают само собой разумеющимся: в тюрьме должно быть скверно и тяжко. Ни дна тебе, ни покрышки быть не должно, ни воздуха, ни света, ни тепла, ни пищи — это ж не курорт, не дом родной: иначе вас и на волю не выгонишь — уходить не захотите! Особенно же возмущается общество, когда заключённый начинает о каких-то там своих правах или о человеческом достоинстве заикаться: ну, представьте себе в самом деле, если грешники в аду начнут права качать — на что это будет похоже?

При этом как-то само собой забылось, что первоначально предполагалось не заключённых пугать, а тех, кто ещё на воле остался, то есть само общество, и стало быть, общество это само себя теперь тем больше пугает, чем больше терзает заключённого — они, следовательно, этого страха жаждут.

Конечно, и тюремное население, как всякое порядочное общество, имеет свою внутреннюю тюрьму, называемую карцером, а кроме того — различные режимы содержания: менее строгие, более строгие, особо строгие. Поскольку даже в тюрьме человеку должно быть не безразлично, что же с ним станется, всегда должно быть ещё что-то, что можно ещё у него отнять и чего он терять не хочет, потому что тот, кому терять нечего, смертельно опасен для общества и является величайшим соблазном для всех честных людей — если он, конечно, не труп. В общем, чтобы не завидно было остальному человечеству, чтобы праведные души не соблазнялись, все эти режимы и внутренние наказания рассчитаны таким образом, что последняя их стадия, когда человеку действительно терять нечего, подводит как можно ближе к состоянию естественной смерти. Потому-то знающий зек не судит о тюрьме по фасаду или по общей камере — судит по карцеру: так и о стране вернее судить по тюрьмам, чем по достижениям.

Веками внутреннее устройство тюрем было примерно одинаково, и постороннему, который придёт на экскурсию, скажем, в Петропавловскую крепость, никак не понять, что же в ней особенного, в этой тюрьме. Койка как койка, стены как стены. Ну, решётки на окнах, так ведь на то же и тюрьма, чтобы не убежать, и книжки читать разрешали — чего же ещё желать, и уж совсем не понять постороннему, что такое режим.

Какая, собственно, разница — час у тебя прогулки или полчаса, 450 граммов хлеба дают на день или 400, 75 граммов рыбы или 60? Это бухгалтером надо быть или поваром, чтобы такое обилие цифр подсчитать. Постороннему одно только и интересно: умирали заключённые от всего этого или не умирали. Ах, не умирали — ну, так не о чем и говорить! Обычно самое сильное впечатление производят на посторонних сводчатые потолки и толстые стены: мрачно, страшно! Вот она какая, тюрьма-то, бр-р-р, и сколько бы тюремных воспоминаний они ни прочли, никогда не понять им всех этих мелочей, всех этих тюремных пустяков.

Вот стоит сваренная из металлических стержней кровать. На ней ватный матрац — всё вроде нормально, но, оказывается, спавшие на таких кроватях даже голодовку объявляли, требуя, чтобы уменьшили между металлическими стержнями просветы. Странно как-то — стояли кровати лет уже, наверно, 20, и никто насчёт просветов не заикался: сдурели, что ли, зеки, есть им не хотелось или куражились?

Лишь дотошный архивист, может быть, раскопает в тюремных архивах, что примерно в то же время распорядился начальник тюрьмы отбирать у заключённых старые газеты и журналы. Вполне разумное распоряжение — чтобы, стало быть, не захламляли зеки камеру всякой макулатурой. Похвально, но никакой связи между этими двумя событиями даже архивист не усмотрит, и лишь зек может понять эту связь, если спать на этой кровати он мог, только подложив под матрац кучу журналов и газет. Вот отобрали их — и моментально кровать обратилась в орудие пытки: за одну ночь весь матрац провисает в дырки, и ты спишь на железной решётке…

Полагается, например, в карцере тумба или иное приспособление для сидения, и всякий карцер такое приспособление имеет — некий выступ из стены: сиди себе и сиди целый день, но вот сделали этот выступ чуточку выше, чем надо бы, и чуточку короче — уже плотно усесться нельзя, а ноги не достают до пола. Всего-то, казалось бы, сантиметры какие-то, пустяки…

А эти 50 граммов хлеба или 15 граммов рыбы — что за мелочи: право, и говорить даже стыдно. Забывает человек, что даже пушинка сломала когда-то спину верблюду, забывает, что разница между жизнью и смертью такая ничтожная, такая пустячная: всего-то на пару градусов изменить температуру тела — глядь, а это уже труп, и сколько существует тюрьма, этот общественный институт, столько же продолжается борьба, кипит великая битва между зеками и обществом за граммы, сантиметры, градусы и минуты. Идёт она с переменным успехом: то зеки напрут, а общество отступит. Там 50 граммов, здесь 5 сантиметров, тут 5 градусов отвоюют зеки, и глядишь — жизнь, но не может общество допустить жизнь в тюрьме! Должно быть в тюрьме страшно, жутко — это же тюрьма, а не курорт, и вот уже напирает общество: там 50 граммов долой, здесь 10 сантиметров, тут 5 градусов, и начинают зеки доходить. Возникают сосаловка, мориловка, гнуловка, начинаются людоедство, помешательство, самоубийства, убийства и побеги…

Много лет наблюдал я за этой борьбой — глухой и непонятной для посторонних: есть у неё свои законы, свои великие даты, победы, битвы и поражения, свои герои, свои полководцы. Линия фронта в этой войне, как, видимо, и в других войнах, всё время движется — здесь она именуется режимом и зависит от готовности зеков идти на крайность из-за одного грамма, сантиметра, градуса или минуты, ибо, как только ослабевает их оборона, тотчас же с победным кличем бросаются вперёд эскадроны с красными погонами или с голубыми петлицами, прорывают фронт, берут в клещи, ударяют с тыла, и горе побеждённым, а победителя же никогда не судят…

Очередному поколению зеков никогда не удастся отвоевать прежних позиций — новое положение они воспримут как нормальное, как исконное, должное. Десятки раз они могут свои битвы выиграть, но проиграть можно только единожды, поэтому зеки, объявившие голодовку и снявшие её, ничего не добившись, проиграли не только свою войну, но и многим будущим поколениям ухудшили жизнь. Вот ещё почему не можешь ты в безразличие погрузиться, в оцепенение впасть — оно, это безразличие, будет шептать тебе в ухо: главное — выжить! Думай о сегодняшнем дне, прожил его — и слава Богу! Но вот уже гремят копыта, поёт труба и идут эскадроны в атаку».


«СО МНОЙ ВЕСЬ ЦВЕТ УКРАИНСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ СИДЕЛ — МЫ ВСЕ ДРУЖИЛИ И ОБСУЖДАЛИ БУДУЩЕЕ УКРАИНЫ, ЕЁ НЕЗАЛЕЖНIСТЬ»

— В лагерях интересных людей вы встречали?

— Конечно: в политических — это уже в последние годы — весь цвет украинской интеллигенции сидел. В нашем 35-ом пермском: Иван Светличный, Зиновий Антонюк, Микола Горбаль, Игорь Калинец, рядом, в 36-ом: Василий Стус, Евгений Сверстюк.

— Вы с ними со всеми общались?

— Ну, с теми, кто в другом лагере, — нет, я просто знал, что они там сидят, а с соседями — разумеется. Мы все дружили и обсуждали будущее Украины, её незалежность.

— В этих лагерях только политические сроки мотали или уголовники тоже?

— В те времена понятия «политический» не было, говорили: «особо опасный государственный преступник». Под это определение попадали те, кто по 70-й статье шёл, а тот, кого осудили по 190-й, особо опасным государственным преступником не считался, и соответственно, его направляли в уголовный лагерь.

— Иными словами, последние шесть лет вы с уголовниками не сидели?

— Практически нет — только на этапе с ними пересекался.


Из книги Владимира Буковского «И возвращается ветер...»

«В тюрьме хочешь, не хочешь, а даже уголовники читают газеты, слушают местное радио и, может быть, впервые в жизни задумываются: отчего же так скверно устроена в Советском Союзе жизнь? Подавляющее их большинство настроено резко антисоветски, а слово «коммунист» — чуть ли не ругательство, но из-за разобщённости и неграмотности они не могут постоять за свои права, да чаще всего и не верят ни в какие права заключённых. Начальство пользуется их распрями, натравливает друг на друга — когда хотел начальник кого-нибудь из них сломать, обычно переводил в камеру к тем, с кем вражда у него смертельная, и уж там кто кого убьёт, а убийцу потом приговорят к расстрелу.

Известно было, что наш новый начальник тюрьмы подполковник Угодин так-то вот перевёл некоего Тихонова в камеру к его врагам. Там его убивали долго, чуть ли не два дня сапогами топтали, кричал он на весь корпус, но никто не вмешался — Угодин же, как рассказывают, подходил частенько к дверям, смотрел в глазок, слушал, как вопит Тихонов, и затем удовлетворённо отходил. За этим занятием его застали зеки из соседней камеры, которых проводили по коридору на прогулку, а из противоположной камеры всё это было видно в щель. Лишь на третьи сутки зашли в камеру надзиратели — забрать труп: виновных потом приговорили к расстрелу, а Угодин остался ни при чём.

Нам об этом тотчас передали, и мы написали Генеральному прокурору, однако ответ, как водится, из местной прокуратуры пришёл: «Причастности должностных лиц к убийству Тихонова расследованием не установлено» — так это дело и заглохло».

— Вас нормальное общество, в общем-то, окружало — с кем поговорить было?

— О да, безусловно. Я же со Львом Григорьевичем Лукьяненко два года в одной камере просидел — и остались друзьями. Очень хороший, спокойный человек: он в книжку, и я в книжку — благодать! (Смеётся).

— Друг другу не мешали…

— Характер у Левка замечательный, дружественный — он, вообще-то, глубоко верующий…

— И смелый?

— Очень!

— Он, насколько я знаю, 26 лет отсидел…

— Да, сначала его даже к расстрелу «за антисоветскую агитацию и пропаганду» приговорили, но «вышку» 15-летним сроком потом заменили. После выхода на свободу его снова судили и дали 10 лет заключения и пять ссылки — освободился он только в 88-ом…

— Читал, что отношения у политических с уголовниками складывались весьма напряжённые — блатных стимулировали немножко, чтобы они политических задевали и задирали. У вас подобных конфликтов, эксцессов не было?

— То, о чём вы говорите, действительно место имело, но это было в сталинское время: до войны, в 30-е годы и после, а я этого уже не застал. Дело в том, что уголовники воспринимали политических 30-40-х годов, в основном бывших начальников, как законную добычу, а я для них — враг государства, и это совершенно разные вещи. Ко мне они относились исключительно хорошо, помогали, пару раз просто спасли — иначе, кто его знает, может, и расстреляли бы.

Как-то вдруг вскрылось, что в лагере готовится очередной бунт, — при обыске кучу самодельных ножей и металлических прутьев нашли. Никто не знал, кого же объявят зачинщиком, и тут-то куратор от КГБ и нашёл двух подонков, которые по его указке стали давать показания против меня. Получалось, что самый главный идейный вдохновитель и организатор заговора я: этого было достаточно, чтобы подвести под расстрел или в лучшем случае на 15 лет особого режима упечь. Когда блатные стали интересоваться, что и как, я всё рассказал, а на следующий день этих же ребят встретил. «Чего невеселый? — спрашивают. — Видел, как твои свидетели на вахту с утра ломанулись — от показаний отказываться? Как лоси!». Оказывается, ночью блатные поймали их где-то на производстве и провели «воспитательную работу» — можно только догадываться о том, что с ними сделали.

Воры в законе, повторяю, относились к нам замечательно, и мы на долгие годы остались друзьями.


«НА УГОЛОВНОЙ ЗОНЕ Я БЫЛ ЕДИНСТВЕННЫМ ПОЛИТИЧЕСКИМ, ПОЭТОМУ МНЕ РАЗРЕШАЛИ НА СХОДКАХ ПРИСУТСТВОВАТЬ»

— Они интересные были люди? Действительно, и словом своим дорожили, и сила у них была, и власть?

— Конечно — непререкаемая! Я, кстати, на зоне единственным был политическим, поэтому мне разрешали на сходках присутствовать.

— Да вы что?!

— Правда, выступать там мне запрещалось — таков воровской закон. Ежели масть другая, политическая, говорить нельзя, а вот слушать можно, и я ходил — страшно любопытно мне было. Это как бы народное правотворчество, да?

— Всё равно что в Верховном Совете заседать…

— Нет, это, скорее, Верховный суд… (смеётся).

— Как же всё происходило?

— Ой, очень занятно, но это отдельная тема — кто-нибудь когда-нибудь, думаю, это опишет.

— Сколько воров в законе собиралось одновременно?

— Их, вообще-то, не может быть много: больше трёх-четырёх в одной зоне практически не бывает (в тюрьме — дело другое, там их собирают специально). Остальные на разных ступеньках блатной иерархии находились, и если они в этой градации, в этой системе, могли и присутствовать.

— Человек 20-30 на сходке присутствовало?

— Да, 30-40 бывало.

— Какие обычно на повестку дня выносили вопросы?

— Как правило, исковые тяжбы — у них же другого нет. Вот, скажем, я лично претензию к вам предъявляю…

— …«предъяву»…

— Да, пахан это дело ведёт, и он за сходняк отвечает, который должен решать…

— …кто прав, а кто нет…

— …а все, кто не ссученные, не замаранные, имеют право давать показания.

— Смертные приговоры выносили?

— При мне ни разу, но у них несколько вариантов приговоров. Первый — это дать по ушам.

— В натуральном смысле?

— Да, пахан так и говорил: «Дай ему по ушам, получи с него», и тот, кого признавали правым, своего обидчика бил. Обычно тут же, не отходя от кассы…

— С особой жестокостью или нет?

— В зависимости от иска — мало ли из-за чего вспыхнул конфликт. Если пачку чая не поделили, не будешь же ты убивать, да и нельзя. Не вправе ты и сам его наказать: вор вора не может просто так бить и прочее — он обязан идти к пахану.

Второй вариант — приземлить, то есть снизить статус человека в воровском мире (всё, он теперь шавка), а третий — опустить.

— И опускали тут же?

— Потом.

— За какие же прегрешения?

— За очень серьёзные: или если ментам сдал, или если доказали, что стал стучать, за это могли и на самом деле зарезать.

— А вы такие случаи видели?

— При мне никого не резали, а как было дальше… Это я упростить пытаюсь, а на самом-то деле там всё очень сложно… Я вот вам историю расскажу, которую, вообще-то, нигде даже не описал, потому что довольно она жутенькая. Итак, 1968-й год, 21 августа. Что в этот день произошло?

— Подавление Пражской весны, ввод советских войск в Чехословакию.

— Правильно: рано утром иду с ночной смены, подхожу к стенду, где вывешены под стеклом газеты, и вдруг смотрю: «интернациональная помощь», «вошли»…

— «Танки идут по Праге»…

— До этого было ведь непонятно: решатся они — не решатся: переговоры какие-то шли, то-сё… Вошли! И вот я от вахты иду до барака и прикидываю лихорадочно, что сейчас будет. Наверняка приедет гэбэшник — этой уголовной зоны куратор, вызовет кума и спросит: «У тебя агентура есть?». — «Есть!». — «Посылай к политику, пусть поспрашивают его, что он об этом думает», и всё — мне вилы.

— Потому что придётся сказать всё начистоту?

— Или начистоту, или они доложат то, что у них просят, — они же кумовские. «Раскрутят! — лихорадочно думаю, — а это же лагерная агитация, и статья за неё тяжёлая. Это полосатый режим, это ай! Что делать, что делать?» — и придумал. Прихожу в секцию, а там был вор в законе по кличке Старый, с которым мы ели — как бы в семье воровской жили вместе.

— Так вы там нормально себя чувствовали!

— Абсолютно нормально. Я к нему: «Старый, хочешь всех стукачей знать на зоне?». Он тяжело посмотрел: «Спрашиваешь… А как?». Я объяснил: «Давай сделаем так — сейчас мы из секции всех мужиков выгоним, а сами сядем с тобой в дальнем углу и будем пить чай. Один за другим все стукачи с зоны начнут в барак заскакивать, но если бы тут, кроме нас, кто-то был, могли бы сказать: «Да я вот у Ваньки сахару занять пришёл», — да? А тут никого, свалить ни на что нельзя, и кто, кривясь, подойдёт и начнёт выспрашивать меня, что я про Чехословакию думаю, тот и стукач».

Так и сделали: выгнали всех из барака, заварили чайку, сидим пьём… До обеда 19 человек занырнуло… Пахан поразился: «Ну, ты даёшь!»… О ком-то знали, конечно, что он, скорее всего, стукач, но были и такие, которых Старый не подозревал, так вот, в течение года они все погибли…

— Ничего себе!..

— Один за другим: на того штабеля дров свалились, на этого пресс упал — вот какая история. Этого, поверьте, я в виду не имел, к смерти их не приговаривал, но вопрос очень жёстко стоял: или я, или они.


«ПРИ МНЕ НИКТО СМЕРТНОГО ПРИГОВОРА НЕ ВЫНОСИЛ»

— Убийство самым суровым наказанием было?

— Да, но при мне, повторяю, никто такой приговор не выносил.


Из книги Владимира Буковского «И возвращается ветер...»

«Мир «блатных», или «воров», чрезвычайно интересен как образчик чисто народного правотворчества. Конечно, настоящих «воров в законе» теперь практически не осталось, но идеология их страшно живуча, до сих пор пронизывает почти все слои населения, особенно популярна среди молодёжи и, по-видимому, никогда не умрёт (даже надзиратели теми же живут понятиями). В блатной идеологии сконцентрировались молодеческие, удальские порывы и представления о настоящей, независимой жизни — естественно, что героические, незаурядные натуры, особенно молодые, оказываются ею привлечены.

Истоки этой идеологии можно, думаю, проследить в былинах и преданиях о богатырях, витязях и справедливых разбойничьих атаманах. Я, например, между идеологией какого-нибудь князя со дружиною, опустошающего окрестности и налагающего дань на покорённых, и идеологией нынешнего «пахана» со своей шайкой разницы вижу мало. Они ведь тоже не считают своё дело зазорным — напротив, основная идея воров весьма сходна с представлениями о справедливости у какого-нибудь былинного витязя и состоит в том, что они лучшие люди, а всё остальное население — их данники, «мужики». Они и не крадут вовсе, а берут «положенное» — это буквальное их выражение, причём в отношениях между собой редкостно честны, и кража у своего, как и вообще кража в лагере, худшее из преступлений.

Известно, что в 30-40-е, ещё даже в 50-е годы «воровское движение» в России было необыкновенно сильно, а первая и основная их идея — непризнание государства, полная от него независимость. Настоящий «вор в законе» ни под каким видом не должен был работать — ни при каком принуждении, у него не должно быть дома: вне тюрьмы он обитает на разных «малинах», или, как теперь говорят, «блатхатах», у каких-нибудь своих блатных подружек. Жить они должны кражами, причём каждый настоящий вор уважал свою узкую «специальность», не мог её сменить. Собранная ими таким образом дань никогда не должна была делиться на всех поровну — она поступала атаману «пахану», и он уже распределял её, как считал нужным, «по справедливости».

Любопытно, что паханы никогда не выбирались — они признавались в силу своего воровского авторитета (точь-в-точь как Политбюро). В воровском мире существует сложная иерархия, и она тоже устанавливается не путём выборов, а путём «признания» авторитета, и в соответствии с нею происходит распределение, определяется, кому что «положено».

Неписаных законов существует масса, и только самым авторитетным ворам дозволено их толковать — быть судьями в спорах. Воровские суды, «правилки», — тоже весьма древний и своеобразный пример народного правотворчества: в лагере я наблюдал их много раз — пользуясь известным доверием, даже на них присутствовал (конечно, не как участник). В основу их положено исковое, если можно так выразиться, производство: не может быть суда над вором, созванного всем сообществом, — может быть только персональный иск потерпевшего, обвинение перед наиболее авторитетным собратом или даже всем собранием.

Тяжба почти никогда не разрешается примирением — одна из сторон оказывается виноватой, и выигравшая должна лично получать с потерпевшей (вознаграждение может быть любым — от убийства или изнасилования до простого избиения или получения материальной компенсации), и только если проигравшая сторона отказывается подчиниться решению, тогда судья сам, своей властью приводит его в исполнение — до этого никто вмешиваться не может.

Воровской закон защищает только тех, кто его соблюдает, — серьёзно нарушивший его оказывается вне закона (что тоже решается «правилкой»), и после этого любой вор может поступать с ним как угодно, не опасаясь последствий. Человек, хоть когда-либо бывший в связи с властями (например, носивший повязку или донёсший на собрата), уже никогда не будет «в законе» и даже присутствовать на воровской сходке не имеет права (на него нельзя даже ссылаться как на свидетеля). Существует и клятва — «божба», а слово вора — закон: сказал — значит сделал. Бывает и просто воровская сходка, решающая важные для всех вопросы, — словом, целая система законов.

В предании вор, разбойник — всегда молодец-удалец, красавец парень, ловкий и неуловимый, жестокий, но справедливый, пользующийся всеобщим уважением. Существует масса песен и рассказов, где вор выступает романтическим героем. По традиции воры живут «семьёй» и почитают друг друга «братьями».

Соответственно своему дворянскому положению, в лагерях или в тюрьме они должны быть хозяевами. Тюрьма для вора — дом родной: он должен там жить с роскошью, иметь слуг-шестёрок и педераста в качестве подруги, а все неворы обязаны платить ему дань добровольно. Отнимать силой или красть в тюрьме вор не имеет права — ему должны приносить сами. Он может выиграть в карты и обмануть, «выдурить», но в то же время должен помогать собрату, попавшему в беду, проявлять щедрость и великодушие, ну а те, кого обыгрывают или обманывают (всякие полублатные), идут уже отнимать или красть.

Своих «мужиков», которые ему платят дань, вор должен защищать, не давать в обиду другим ворам и устанавливать между ними справедливость. Вор по традиции не должен допустить, чтобы из тюрьмы его освободили, — должен лишь убежать. Работать он, конечно, не имел права, а числился в бригаде, которая за него отрабатывала проценты.

В таком виде «воровское движение» просуществовало до 50-х годов. Оно долго расширялось и укреплялось, потому что власти видели в нём опору и использовали, натравливая на политических, с которыми воров держали тогда в одних лагерях, но к началу 50-х профессиональная преступность настолько разрослась, что власти с ней решили покончить и был выдвинут лозунг: «Преступный мир сам себя изживёт».

Властям удалось спровоцировать вражду, создав новую воровскую масть «сук», или, как они себя называли, «польских воров». Разница была невелика: суками оказались те воры, которых властям удалось заставить работать, всякими жестокими мерами поставив их на грань гибели. После этого в некоторых лагерях их сделали «начальством» — бригадирами, мастерами и т.п., и уже они стали силком гнать других на работу. Вспыхнула знаменитая «сучья война», когда вор и сука не могли сосуществовать в одном лагере или камере — один другого должен был убить. Начальство же насильно загоняло в сучий лагерь воров, а в воровской — сук, и начиналась настоящая бойня.

Словом, к нашему времени настоящих «воров в законе» практически не осталось — всего, может, несколько десятков доживает свой век по тюрьмам (кое-кого из них я ещё встречал во Владимире), но идеология их не умерла и с некоторыми изменениями процветает до сих пор (ввиду более жёстких условий жизни на воле и режима в лагерях им можно работать, жить дома, не бежать из тюрем и т.д.). Некоторый облегчённый вариант их кодекса чести, своего рода трущобная психология, продолжает существовать — более того, их основные принципы и критерии распространены настолько, что эту идеологию можно считать куда более популярной, чем коммунистическая. По сути, она мало отличается от реальной идеологии партийного руководства, и эти два мира удивительно похожи…

Рассадниками воровской идеологии являются в основном «малолетки» — колонии для малолетних преступников. Режим содержания в них, судя по рассказам, исключительно свиреп — всё построено на побоях, на стравливании подростков между собой, искусственном возвышении одних над другими и коллективной ответственности: за проступок одного наказывают всех, озлобляя их таким образом друг против друга. Естественно, наиболее сильные и упорные берут верх, и все привыкают жить по законам силы, а героический ореол изустных преданий о воровском братстве придаёт этой жизни оправданность и смысл. Выходя на волю, они разносят эту мифологию повсеместно, рекрутируя ей новых поклонников, а воспитанные в этом духе скоро от него уже не избавятся — мир, создаваемый ими в лагерях, исключительно жесток, разбит на касты, на уровни привилегий и изобилует жёсткими правилами, незнание которых новичку может очень дорого стоить».



ОТЗЫВЫ ЧИТАТЕЛЕЙ

Дмитрий, вам респект и уважение за вашу работу.
________________________________________

Я не знал… какой мужественнейший человек!
________________________________________

Вот так пожил человек! Слушается на одном дыхании.
________________________________________

До чего умный и интересный человек, не оторвёшься!
________________________________________

Такие интервью надо школьникам показывать.
________________________________________

Тогда Буковский, Сахаров, Солженицын, сейчас Немцов, Политковская, Ходорковский. Останутся Шариковы и Швондеры!..
________________________________________

А ведь из хорошей семьи, мог бы сделать карьеру и жить у чёрта за пазухой и притворяться, что делает всё правильно. Удивительной судьбы ЧЕЛОВЕК.
________________________________________

Историческая политическая фигура, как мамонт, но 20 века Совка.
________________________________________

Владимир Буковский — один из Величайших людей в Мире.
________________________________________

Я даже не знал, что такой человек был! Очень понравилось интервью. Очень интересная жизнь у Буковского.
________________________________________

Шаламов, очевидно, был болен депрессией, поэтому воспринимал всё пессимистичнее остальных.
________________________________________

Звучит втройне актуально из интервью на 36-й минуте: "Меня потрясла степень инфильтрации ГБ в Запад…".
________________________________________

Русские когда-нибудь сами себя уничтожат. Почему так происходит — вопрос? Великолепное интервью!
________________________________________

Как может сохраниться человек после концлагерей! Да и потом, очевидно, оставался в своём достоинстве. Со Святыми Упокой, Христе Боже, да Будет Твоя Святая Воля, Аминь.
________________________________________

Очень интересный человек! Очень сильный человек. Самое интересное интервью.
________________________________________

Совкам здесь не место. А я не смог оторваться все три части. Гебня — мрази, но хитры, и на глупости народа и равнодушии творят зло. Сталина закопали, Путлер выскочил. Добром это не кончится.
________________________________________

Действительно, "Колымские рассказы" Шаламова тяжело читать. Меня хватало на неделю на 3-4 страницы в день. Они с Солженициным были в Гулаге в разное время — Шаламова посадили до войны. Хотя, могу ошибаться.
________________________________________

Если смотрели фильм про Шаламова, впечатление ещё более тяжёлое!
________________________________________

Было так страшно и жутко, что рассказывать не хотели мои дедушка и бабушка. Так что он был просто слишком молод и сам был в тюрьмах и лагерях уже после Сталина.
________________________________________

Уважаю Шаламова, почитайте.
________________________________________

Впервые узнала перевод английской идиомы «every cloud has it’s silver lining” 38:25
________________________________________

Дмитрий, спасибо Вам огромное за книгу памяти.
________________________________________

Герой… Вечная память.
________________________________________

Спасибо Дмитрий за интересное интервью!
________________________________________

Офигенная передача!
________________________________________

Самый интересный выпуск! Буковский — гениальный человек, умные вещи простым языком. Прожил удивительную жизнь. От врача-нейрофизиолога до обычного советского зека, и вот он уже с Картером в Овальном кабинете, с Железной леди и на личном приёме у Ельцина! Ёклмн, вот это жизнь у человека была! СССР действительно была империй зла. Кто так не считает — тот последняя сволочь и генетический раб!..
________________________________________

Класс!..
________________________________________

Спасибо Владимиру Буковскому за верность чистой справедливости. Спасибо Дмитрию, за умение обаять доверием и разговорить собеседника, что с такой яркостью продемонстрировано в данном интервью!
________________________________________

Я тут свои две копейки вставлю. Читал одного амермкнского трейдера. Никсон, кажется, на переговорах сказал Андропову, чтоб они освободили Буковского и других диссидентов, на что Андропов возразил. Никсон тогда ответил, что они поднимут на мировой бирже цену на пшеницу. Андропов согласился. В отличие от Вовы, который упорно не понимал и не хотел понимать, что такое сланцевая нефть и что ею можно манипулировать, вот такая гебня и рулит тупая…
________________________________________

Самый большой минус Советского Союза — люди, которые его населяли. Не все конечно. Одни верили в идею, пахали и всё делали для процветания. Другие паразитировали на их труде. Кто-то воровал. Кто-то прятал товары под прилавок, потом продавал по знакомству. Организовали круговую поруку в правительстве, армии, медицине и образовании. Те, кого тогда за это не посадили, и сейчас неплохо живут. Но обсирают Коммунизм потому, что не давали воровать больше. Те, кого ловили, тоже обсирают по понятной причине. Третьи, как герой этого интервью, диссидентствовали. Каждый по своему внёс свой вклад в этот развал. Советский союз развалился от банального человеческого фактора. Плюс менталитет.
________________________________________

Сдохли Советы, и слава богу. И когда же передохнут воздыхатели?
________________________________________

Я слышала о таком человеке, но никогда не слышала его лично. Потрясающее интервью: очень искреннее и открытое, откровенное. А эпизод с Полтораниным: про список иностранных журналистов, которые состоят на зарплате от КГБ! Ничего не изменилось с тех пор, Россия до сих пор во мгле…
________________________________________

Ненавижу коммуняг. Весь русский люд уничтожили! Оставили только покорных. От них и наше поколения родились…
________________________________________

Спасибо за интервью. Много исторических фактов из первых уст становятся явными и крайне логичными чётко продуманные действия, нацеленные на изменения, а также связи между известными личностями уже в те годы! Общие старания, усердие, необходимые силы, подписанные отчасти неприязнью и ментальной несовместимостью. Жаль, что многие уехали из России, а так старались. Изменения пришли, а людей, которые их так ждали, уже нет в России…
________________________________________

Удивительный человек. Не могла оторваться от его глаз. Мудрые, спокойные, наполненные добротой.
________________________________________

Очень похож на Горбачёва.
________________________________________

В СССР процветал блат, а сейчас — деньги.
________________________________________

Спасибо, Дмитрий! Последнее время засматриваюсь вашими интервью. И старыми и новыми. Видимо сказывается повышенный интерес к вашей стране, новому президенту и преобразованиям, которые он пытается начать. Получится ли у вас стать свободной демократической страной? Похоже есть шанс.

Великолепные слова Владимира Буковского: "В России свобода — это прежде всего бардак". Очень точное описание понимания нашим обществом (большинством) принципа демократических свобод, к сожалению. Кто-то из наших либеральных политиков так же сказал, что российское общество на данный момент не готово к построению свободного демократического общества. И здесь не только играет огромную роль пропаганда во всех СМИ и ТВ, но и само внутреннее состояние общества.

Меня всегда немного коробят ваши слова "страна рабов". Я бы сказала, страна, где большинство людей с патриархально-феодальными взглядами, и с генетическим страхом перед любыми изменениями и преобразованиями в обществе. Этот страх, конечно, "привет" из советского (сталинского) времени. Ничего не поделаешь… Что есть, то есть. Ещё раз спасибо за интервью!
________________________________________

Светлая память замечательному Человеку.
________________________________________

Насколько слабая страна был СССР, что развалился от пропаганды.
________________________________________



ИСТОЧНИК

ИСТОЧНИК

Дмитрий Гордон

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие новости  другие новости   
Дополнительные ссылки

ТЕМЫ:

  • Власть (0) > Беспредел (0) > Преступления (0)
  • Власть (0) > Манипуляции (0)
  • Социализм (0) > Преступления (0)
  • ПУБЛИКАЦИИ:

  • 11.11.2019 - ЧТО НАБЛЮДАЛ АЛЕКСЕЙ ВЕНЕДИКТОВ
  • 10.11.2019 - ИНТЕРВЬЮ С МИХАИЛОМ ФЕДОТОВЫМ
  • 09.11.2019 - АНТИКОРРУПЦИОННАЯ РЕЗОЛЮЦИЯ КОНГРЕССА НЕЗАВИСИМЫХ МУНИ-ЦИПАЛЬНЫХ ДЕПУТАТОВ
  • 08.11.2019 - ЛИДЕРЫ «ЯБЛОКА» О РАЗГРОМЕ СОВЕТА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
  • 08.11.2019 - ВАКУУМА В ПОЛИТИКЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ
  • 07.11.2019 - В ПАМЯТЬ ВЛАДИМИРА БУКОВСКОГО (3)
  • 06.11.2019 - ОДИНОЧНЫЕ ПИКЕТЫ ПАРТИИ «ЯБЛОКО»
  • 06.11.2019 - АКТУАЛЬНОСТЬ СМЕРТНОЙ КАЗНИ
  • 05.11.2019 - КОРРУПЦИЯ, ЛОЖЬ, ВОЙНА И РЕПРЕССИИ
  • 05.11.2019 - ИСТОРИЯ ЭФИОПИИ И ЭРИТРИИ
  • 03.11.2019 - ЗАЯВЛЕНИЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ПАРТИИ «ЯБЛОКО»
  • 03.11.2019 - СИЛА НЕНАСИЛЬСТВЕННОГО ПРОТЕСТА
  • 01.11.2019 - ИСТОРИЯ РОССИЙСКОГО КАПИТАЛИЗМА
  • 30.10.2019 - РОССИЙСКОЕ ИСКУССТВО НЕ В РОССИИ
  • 29.10.2019 - ОПЯТЬ ОБМАН НАРОДА
  • Copyright ©2001 Яблоко-Волгоград     E-mail: volgograd@yabloko.ru