Волгоградское региональное отделение Российской Объединённой Демократической Партии "ЯБЛОКО" 
 
Официальный сайт
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
Назад на первую страницу Занести сайт в Избранное Послать письмо в Волгоградское Яблоко Подробный поиск по сайту 18+

Всем, кому интересна правда

ЯБЛОКО
nab
Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко Волгоградское Яблоко
   
ВЕКОВАЯ МЕЧТА РОССИИ!
ПОРЯДОК ПОДСЧЁТА ГОЛОСОВ
ВОЛГОГРАДСКОЕ «ЯБЛОКО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВИДЕОМАТЕРИАЛ «КОПИЯ ПРОТОКОЛА» В ПОМОЩЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ ВЫБОРОВ
СУД ПО ИСКУ "ЯБЛОКА" О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ В ВОЛГОГРАДСКУЮ ГОРОДСКУЮ ДУМУ
ГРИГОРИЙ ЯВЛИНСКИЙ В ВОЛГОГРАДЕ
новое на сайте

[31.12.2010] - ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕАЛЬНО ИЗМЕНЯЕТ МИР

[20.12.2010] - «БРОНЗОВЕТЬ» В «ЕДИНОЙ РОССИИ» СОВЕРШЕННО НЕЧЕМУ И НЕКОМУ, ОНА МОЖЕТ ТОЛЬКО ЗАГНИВАТЬ И РАЗЛАГАТЬСЯ

[22.04.2010] - РОССИЯ - МИРОВОЙ ЛИДЕР В РАБОТОРГОВЛЕ

рассылка
Подпишитесь на рассылку наших новостей по e-mail:
наша поддержка

российская объединённая демократическая партия «ЯБЛОКО»

Персональный сайт Г.А. Явлинского


Природа дороже нефти

Help to save children!
Фракция «Зелёная Россия» партии «ЯБЛОКО»

Современный метод лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения

Александр Шишлов - политик года в области образования

Московское молодёжное "Яблоко"

За весну без выстрелов

Начало > Новости > Публикация
Новости

[12.05.2021]

В ПРИОРИТЕТЕ ЛИ У НАС ДЕТИ?

Евгений БУНИМОВИЧ: российский поэт, педагог, правозащитник, член Федерального политического комитета партии «ЯБЛОКО», кандидат педагогических наук, депутат Мосгордумы II, III, IV, VII созывов, в 2009-2019 гг. уполномоченный по правам ребёнка в Москве

ТЕКСТ, ВИДЕО, ПРИЛОЖЕНИЕ, КОММЕНТАРИИ

Евгений БУНИМОВИЧ:


Я пытался понять, почему, собственно говоря, не Росгвардия, не полиция охраняет школы. Ответ довольно печальный: речь идёт о том, что это гораздо дороже. ЧОПы дешевле…

Конечно, это вопрос приоритетов. Мы в конституции в очередной раз записываем, что у нас самое ценное — дети… Но если они приоритет, значит, там и должна быть, прежде всего, максимальная охрана. Надо всем заниматься профессионально и заниматься своим делом!

А такие случаи происходят в самых разных странах, в самых разных идеологиях. Это было, это есть. К сожалению, это бывает. Это очень тяжёлый возраст. Вот этот тинейджерский возраст — один из самых сложных и тяжёлых в этой жизни.

Кроме того, школа — это всегда конфликтная история. Поверьте, это очень сложные отношения: ученик — школа, ученик — учитель, ученик — другие ученики (буллинг и так далее и тому подобное). Поэтому проблемы были всегда.

                                                  * * *

С. Бунтман ― Здравствуйте. Сегодня в студии Алексей Нарышкин, Сергей Бунтман. Мы скорбим вместе с Татарстаном, в котором объявлен официальный траур по тому, что вчера случилось. Сегодня наш гость — Евгений Бунимович, депутат Мосгордумы и председатель Комиссии по образованию МГД. Евгений Бунимович, что должен делать директор в таких случаях, что он может сделать для обеспечения безопасности у себя в школе?

Е. Бунимович ― Во-первых, я хочу сказать, что по тем данным, которые есть, в этой трагической ситуации директор вёл себя так, как и должен был вести.

С. Бунтман ― То есть?

Е. Бунимович ― То есть было объявлено по громкой связи, как сообщают нам и как дают информационные агентства, всем классам, всем ученикам, всем учителям закрыться в классах. И, соответственно, видимо, насколько я понимаю, как это должно быть в школе, видимо, так это и было. Это не первый раз, видимо, были какие-то тренировочные занятия, потому что люди поняли это сразу. Это тоже очень важно. С одного раза такие вещи не срабатывают.

Значит, были разговоры об этом, значит, готовили учителей, значит, готовили детей, потому что, насколько я понимаю, абсолютное большинство классов всё-таки смогли закрыться, забаррикадироваться, как мы видели даже в этом видео, кто-то из учителей встал у двери внутри, фактически защищая собой, заслоняя собой весь класс. И детей там поместили у задних парт, у стены. В общем, ровно так, как, собственно говоря, по инструкции должно было быть.

С. Бунтман ― То есть инструкция, некий протокол, который должен существовать в случае чего угодно: пожара или нападения и так далее. А директор школы, школьная администрация может как-то глубже предотвратить такие вещи?

Е. Бунимович ― Вопрос, с какой точки зрения? Давайте посмотрим.

С. Бунтман ― Давайте.

Е. Бунимович ― С точки зрения того, что делалось в этот момент, насколько я понимаю, да, действительно, было сделано то, что и должны были сделать. И все вели себя профессионально и мужественно, я б сказал так. И через несколько минут приехали, как это известно, Росгвардия и полиция. И это означает, что всё то, что было во всех положениях, всё было сделано.

Другой совершенно вопрос, и он вопрос не только, конечно, к этой школе. Не хочу сейчас в этой трагической ситуации предъявлять какие-то вопросы или претензии, когда погибли дети, когда погибло два учителя в этой школе, когда те, кто жив остался, испытали невероятный шок. Могу сказать, в чём, конечно, есть всегда вопрос: а можно ли это было предотвратить не с точки зрения полиции (тоже об этом стоит поговорить), а с точки зрения того, чем вообще занимается наша школа?

Мы видим прекрасно, что это не первая и, боюсь, не последняя такая история. Хотя они происходят, слава богу, не так часто эти трагические истории в нашей жизни. Но, тем не менее, они есть. И конечно, вопрос вот какой. Вопрос не только к этой школе. Это вопрос к школьному учителю, к школьному психологу: насколько мы знаем наших детей, насколько мы понимаем, что вообще происходит у них в голове?

Первые комментарии из того профессионального училища, где он учился, и из школы чем меня смутили. Все говорят: «Был закрытый, тихий, спокойный мальчик». Мой учительский опыт говорит иное… Всё-таки вы меня представили как председателя Комиссии. Это правда. Но больше трёх десятилетий я был в школе и учителем, и классным руководителем.

С. Бунтман ― Конечно, да.

Е. Бунимович ― Такие дети, на самом деле, к сожалению, удобны учителю на уроке — они молчат, они выполняют контрольные работы. Но если ты смотришь чуть глубже, то как раз дети открытые, которые пусть они хулиганят, пусть они шумят, но ты знаешь их буквально на просвет, ты понимаешь, что они могут, что они из себя представляют. А вот такие ребята тихие, закрытые, сидящие за последней партой, которые отводят глаза (может быть, да, может быть, нет) — вот это как раз должно вызывать у профессионала учителя и у психолога гораздо более серьёзные опасения. Могу привести очень простой и трагический пример из своей жизни.

А. Нарышкин ― Давайте.

Е. Бунимович ― Кроме математики, я вёл в школе ещё такой предмет короткое время «Этика и психология межличностных отношений». И там мы обсуждали, насколько ребята общаются с родителями, насколько они сидят за одним столом, когда приходят гости. Какая-то была абсолютно бытовая беседа. И я одного такого парня, который сидел где-то сзади, вот он всегда в классе отмалчивался, хотя здесь говорили все, я его спросил: «А у тебя как, когда приходят гости к родителям?» И он так пробурчал: «А я откуда знаю?»

И вот одной этой фразы мне было достаточно, чтобы понять, что что-то происходит в семье, если вот такой закрытый парень, которого и я не очень понимаю, и родители, когда к ним приходят гости, он не знает, что они там делают. Это не значит, что я его раскрепостил, что он стал открытым. Нет, конечно. Так не бывает.

А. Нарышкин ― А дальше, объясните, пожалуйста, Евгений Абрамович, какие регламенты существуют для учителя и существуют ли они вообще? Вот вы зафиксировали, что какой-то парень подозрительный. Как говорится, в тихом омуте черти водятся. Дальше что? Огромное количество учителей по всей стране сейчас вас слушает. И в каждом классе есть такой тихий ученик, в котором, возможно, что-то тлеет. А возможно, и нет.

С. Бунтман ― И как вы сказали, удобный, если формально к этому подходить.

Е. Бунимович ― Во-первых, поскольку удобный, то можно ничего не делать. Он тихо сидит на уроке, пишет на 3+ контрольную работу. Но если ты классный руководитель, конечно, твоя профессиональная педагогическая и психологическая деятельность состоит в том, чтобы вступить с ним в какой-то контакт, понять, что с ним происходит. Кстати говоря, сегодня это в чём-то легче, чем когда-то, когда я начинал свою работу.

А. Нарышкин ― Этому учат сейчас педагогов современных?

Е. Бунимович ― Формально — да. Но, по сути, есть две проблемы. Одна проблема — это вообще отношение к психологии, к психологам у нас достаточно настороженное, скептическое. Другая проблема, что вообще в школе первый, к кому должен идти в таком случае учитель — конечно, школьный психолог. Обсуждать с ним эту ситуацию.
Я всё-таки как законодатель могу вам сказать, что у нас до сих пор написано про школьных психологов в законе, что установлен норматив на количество детей с ограниченными возможностями здоровья. Ну, понятно, дети с инвалидностью, дети с ограниченными возможностями здоровья — там должен быть психолог. А вот сколько должно быть психологов для детей, которых мы называем обычными, вот здесь нет никаких нормативов.

Кстати, мы с вами понимаем, что этого обсуждаемого сейчас ребёнка тоже долгое время (сейчас уже не ребёнка) называли обычным. И более того, в нынешней ситуации, когда оптимизировали школы по всей стране… Подумайте сами, как это сделать?
Вот нам указывают, что нужна высокая зарплата. И я сам уверен в этом, что нужна высокая зарплата учителя. Давайте оптимизируем школьный состав. Но мы же не сможем уволить учителя русского языка или учителя математики. Кто тогда будет вести уроки? Кто у нас первые подпадают под сокращение? Это психологи, это социальные педагоги и так далее. И это, к сожалению, происходит во всей стране…

Я когда был Уполномоченным по правам ребёнка, был членом Совета при президенте и настаивал на том, чтобы ввели в законодательство норму количества психологов хотя бы на 50 детей в школе. И это даже было записано во всех решениях, поверьте. Но сейчас этого всё равно нет.

И второй момент — это, конечно, момент профессионализма этого психолога. Такой вопрос, конечно, тоже возникает.

А. Нарышкин ― Вам же на это скажет, может быть, даже огромное, мне кажется, количество людей старшего поколения: «Ну какие к чёрту психологи? Были советские школы. Там, наверное, обходились без психологов. Прекрасными все выросли специалистами, толковыми ребятами. И шутингов не было».

С. Бунтман ― Ну, естественно.

А. Нарышкин ― А сейчас вот эти модные веяния: депрессии, все ходят к психологам. И ещё вы хотите, чтобы они в школу ходили. То есть я сейчас не свою какую-то оценку ситуации хочу преподнести, но я вот слышу такие упрёки. И это же, наверное, может быть, имеет право на обсуждение.

Е. Бунимович ― Скажите, пожалуйста, а откуда вы это знаете, что в советской школе всё было хорошо?

А. Нарышкин ― Не знаю.

С. Бунтман ― Я тебе не рассказывал.

Е. Бунимович ― Я могу сказать другое. Вот мне как человеку, который преподавал математику, я помню, приходилось бывать в президиуме Академии наук в математическом отделении. Они очень вежливые такие хорошие люди академики, замечательные. Они говорят: «Евгений Абрамович, в советской школе было всё так замечательно с математикой!» Я говорю: «А откуда вы знаете? Вы же академики. Вы же должны опираться на научные факты. Где данные?».

В советской школе были такие случаи. И это известно. Но ваши коллеги журналисты, уважаемый Алексей, им в советское время даже в голову бы не пришло выйти в эфир и сказать о том, что такое что-то произошло.

С. Бунтман ― Ну да.

Е. Бунимович ― Эти случаи были. Были слухи. Были слухи в том районе, где я работал, в других районах Москвы. Масштабы очень трудно оценить. Всё это закрыто. Но дело даже не в этом. Такие случаи происходят в самых разных странах, в самых разных идеологиях. Это было, это есть. К сожалению, это бывает. Это очень тяжёлый возраст. Вот этот тинейджерский возраст — один из самых сложных и тяжёлых в этой жизни. Во-вторых, школа — это всегда конфликтная история. Поверьте, это очень сложные отношения: ученик — школа, ученик — учитель, ученик — другие ученики (буллинг и так далее и тому подобное). Поэтому проблемы были всегда.

Да, психологов не было. Наверное учителя больше, может быть, чем сейчас, занимались с каждым ребёнком… Хотя бы подъезды были открыты, вот это точно! Я по подъездам ходил, в семьи приходил. Сейчас приход учителя в семью, конечно, выглядит гораздо более экзотично, я думаю, чем тогда.

С. Бунтман ― Ну да, зачем? Есть чаты, есть электронные дневники, есть бог знает что. Но бывало когда как. Евгений Абрамович, вот у нас в школе кто знал очень много об изнанке взаимоотношений в разных классах и так далее, что творится, извините меня, в туалетах после уроков? Это была старшая пионервожатая Галина Николаевна Гуковская. Это ей было просто важно. Вот просто было важно. Она замечала не просто когда кто-нибудь бежит по коридору, а она замечала совершенно другие вещи: кто-то грустный, кто-то подавленный, у кого-то что-то случилось. Вот что замечали. Но это от человека зависит.

Е. Бунимович ― Об этом и речь. Это речь о профессионализме. Это любой классный руководитель — он или такой, или нет. Вот здесь я бы поднял вопрос немножко по-другому. Смотрите, да, у нас сейчас снова появились завучи по воспитательной работе. Но это почти то же самое, что пионервожатые, будем считать, или воспитатели.
Проблема в другом. Посмотрите, пожалуйста, на рейтинги школ. Рейтинг школы — это то, за что школа получает престиж, уважение, желание родителей туда привести своих детей, а значит и финансирование вместе с детьми приходит, как известно, сегодня по нормативу. Кроме этого, те, кто находятся на высоких строчках рейтинга, они получают ещё и гранты дополнительные. Всё это прекрасно. Я ни в коем случае не против этого. Я считаю, очень хорошо.

Но в этот рейтинг не всё входит. Вот как вот эта ваша пионервожатая посмотрела, в хорошем настроении парень или что-то с ним случилось — вот это не входит. Более того, это невозможно посчитать. Это невозможно вписать в эти рейтинги. Другое дело, ЕГЭ (результаты школы), олимпиады. Это легко считается. Поэтому через это идут рейтинги. А вот работа с трудными детьми, с проблемными семьями — это всё зависит от того, хороший ли, профессиональный учитель, человек просто, которому не всё равно, да, тогда он будет этим заниматься. Но спросить с него за эту работу могут только тогда, когда что-то происходит…

Это неправильная абсолютно позиция. Я не раз предлагал изменить это, но никак не могу сдвинуть с этого места. Может быть, должен быть не один рейтинг. У нас есть районы, где очень много трудных детей. У нас есть районы, например, с мигрантами… Я не могу сказать, что они трудные дети. Мигранты, как вы понимаете, тоже бывают совсем разные. И бывают очень лёгкие и прекрасные. Но у них часто проблемы с русским языком. Вы представляете, сколько нужно возиться учителю, чтобы ребёнок, который делал 20 ошибок в русском языке, стал делать в диктанте 5 ошибок? А у него в результате всё равно как была двойка, так и есть. И ни в какие рейтинги он не войдёт. А работа огромная! То есть нужно менять подход к школе, что мы со школы спрашиваем.

А. Нарышкин ― Меня тут Ирина Анохина, наша зрительница, ставит на место. Ей 51 год. И она пишет: «В советское время были группировки, были драки стенка на стенку, много покалеченных, убитых. У меня брат погиб в 17 лет. Не трогайте советское время». Это мне персональный привет.

Вы знаете, Евгений Абрамович, я тут удивительное прочитал в статье в «Коммерсанте»… Просто не задумывался об этом. Но сейчас поскольку обсуждают все как раз психологов и школы, и шутинги. «Коммерсантъ» пишет о том, что, оказывается, закон запрещает школьным психологам без разрешения родителя общаться с ребёнком или направлять его к психиатру; и при этом проблемные семьи чаще всего отвечают школьному психологу отказом. Можете это подтвердить или опровергнуть?

Е. Бунимович ― Да. Но это вопрос не только школьного психолога, это вопрос любого психолога. И это проблема и учителя и так далее. До возраста соответствующего без разрешения родителей (а дальше — без собственного желания и разрешения) никого не должен…

А. Нарышкин ― А как тогда работать психологу? Как ему работать, если у него тысяча голов в одной школе?

Е. Бунимович ― Сейчас расскажу. Эта проблема очень серьёзная. И как Уполномоченный по правам ребёнка, который в основном сталкивался именно с такими ситуациями (я с ними сталкивался всё время), вот вопрос не только в том, что это проблема есть, а в том, как её решать. И я могу вам сказать, что это очень непростая история.

Мы всё время в советское время погружаемся. У нас есть очень тяжёлый груз карательной психиатрии. И поэтому у нас очень осторожные законы, связанные с психиатрией. Так что, нам их сейчас ещё, не дай бог, тоже усилять? Брать ребёнка за шиворот и вести его к психиатру? А может быть, следующим вас поведут, Алексей, поскольку вы что-то не то сказали в эфире?

А. Нарышкин ― Постоянно, главное, говорю не то. Первым пойду.

Е. Бунимович ― То есть это очень тонкая грань. И здесь, кроме политических вопросов, вопрос профессионализма. Вот я, например, в своей деятельности опять же омбудсмена много общался с Еленой Дозорцевой, которая профессор, которая в Институте Сербского отвечает именно за детей и подростков. Абсолютно глубокий и серьёзный профессионал. К ней я могу привести любого. И к ней приходится приводить. Сейчас тоже, я думаю, в этом случае они будут давать заключение.

А сколько у нас в телевизоре сидит психологов, которые по этой картинке, которую показали по телевизору, что тоже чудовищно, проводили этот допрос… Кто его слил? Как вообще имеют право это всё делать?

А. Нарышкин ― Ну, не первый раз сливают-то.

Е. Бунимович ― Да. Это отдельная песня.

С. Бунтман ― От этого лучше не становится, что не первый раз.

Е. Бунимович ― Я хочу сказать, что они по этой картинке дают диагноз, что абсолютно непрофессионально. То есть вопрос профессионализма тех, к кому мы приведём, тоже большой вопрос.

С. Бунтман ― Зато ярко.

Е. Бунимович ― Да.

А. Нарышкин ― Наглядно, да.

Е. Бунимович ― И ещё один момент. Вопрос, конечно, к вам. Вот чего точно не было в советское время, и что теперь с этим делать? Есть особая ситуация, связанная с подростками. Мы знаем, она действительно такая. Её подтверждают все исследования психиатров и так далее. Это вообще в этом возрасте желание повторить что-то хорошее, что-то плохое, самое примитивное (надеть те же джинсы, те же кроссовки, всё что угодно), именно повторить то, что принято в этой группе, или того, кто стал героем. Такое стремление очень большое.

И вот когда по телевизору или где-то ещё нам рассказывают про детский суицид, а ещё каким образом он происходил, или нам рассказывают в подробностях эту историю, и этот подросток, в чьих-то глазах (наверное, не наших с вами, но в чьих-то подростковых глазах) тоже сейчас находится в очень тяжёлом, конечно, сдвинутом, особенном состоянии: «Ага, вот видите, он это смог. А я не смогу?»

А. Нарышкин ― Слушайте, ну вы молодец. Вы нашли крайних в этой истории, да — мы с Бунтманом и наши коллеги. То есть вы за цензуру, да? Нам, средствам массовой информации, надо поменьше говорить?

Е. Бунимович ― Это не я, это Международная хартия журналистов, которую иногда тоже стоит читать, которая специально об этом говорит. Я не назвал вас крайними. Тем более что картинку эту вы не показывали.

С. Бунтман ― Естественно.

Е. Бунимович ― Это показывали центральные каналы. И это чудовищно!

С. Бунтман ― Евгений Абрамович, вот об этом много говорят. Вчера мы рассуждали о том, как показывать, какие существуют правила при показе, например, терактов. Сами мы их вырабатывали тогда в очень тяжёлых условиях после «Норд-Оста». Но вот как нам такие сложнейшие проблемы рассматривать? Я имею в виду рассматривать серьёзно — и проблемы суицида, и проблемы депрессии, и проблемы подражания, и все проблемы, которые связаны с тинейджерами. Вот как бы вы хотели?

Е. Бунимович ― Значит, я вас обвинил, а вы хотите от меня получить ответы на все вопросы? Понятно.

С. Бунтман ― Нет, нет, нет. Я хотел бы узнать, что вот вы, во-первых, как учитель, во-вторых, как гражданин, в-третьих, как человек, который отвечает за очень многие вещи, относящиеся к образованию, и хорошо это знает, что бы вы хотели от СМИ?

Е. Бунимович ― В данный момент я бы хотел, чтобы СМИ гораздо больше говорили о том, как нам всех остальных сложных детей выводить из этой сейчас ситуации. Мы сейчас начали говорить о психологах. Но я вам хочу сказать, что работа психологов не закончена.

Так получилось в этой жизни, что мне пришлось работать психологом в такой экстремальной ситуации, когда был «Норд-Ост». И психологи поехали к родственникам, которые сидели в соседней школе, буквально рядом, где из там собрали. Они позвонили и мне и сказали, что им удаётся разговаривать с мамами, им удаётся разговаривать с сёстрами, а мужики сидят закрытые абсолютно, и ничего невозможно сделать. Я туда ездил несколько дней и ходил, разговаривал, общался, пытался раскрыть этих мужчин, которые находились рядом со своими детьми, но ничего не могли сделать, не могли им помочь.

И я хочу сказать, что сейчас мы вообще об этом не говорим. Вот сейчас должны работать, прежде всего, психологи, а может быть, и СМИ тоже. Потому что есть ребята, которая находились в этом же классе. И это, поверьте, одна работа с ними. И родители детей, которые находились, дети, которые находились в этой школе, другие дети, причём в разном возрасте. Как их выводить из этой ситуации? Как они пойдут на следующий день в школу? Родители в Казани, где всё это произошло. Как будут работать психологи во всех школах с детьми? Потому что лишнего ничего сказать не надо, напугать тоже не надо. Надо стараться вывести их из этого состояния. Дети разные: один закрыт, другой, наоборот, болтает.

И вот эти все вещи очень тонкие, очень серьёзные. И вот сейчас нужно думать обо всех них, не только о тех, кому выразили огромное сочувствие и которым, я надеюсь, сейчас серьезнёйшая помощь должна быть и так далее.

С. Бунтман ― Ну, дай бог.

Е. Бунимович ― Но ничего близкого нет рядом с этим.

А. Нарышкин ― Я не совсем понял, как психологи должны работать в нынешних условиях. Притом что, наверное, их явно не хватает на всех учеников. Что они должны реально делать? Я вот помню, нас в школе перед уроками встречала завуч и смотрела, есть ли у нас галстуки или нет. Должен ли психолог вот так стоять перед началом уроков и смотреть: ты сегодня нормальный, настроение у тебя хорошее или плохое? Где они должны работать? Как они должны работать?

С. Бунтман ― Это очень большой вопрос.

Е. Бунимович ― Понятно. Значит, за минуту до перерыва я должен вам ответить на этот вопрос, на который никто вам не ответит сейчас во всем человечестве, я думаю, не только в России. Но, тем не менее, я думаю, что в этом и есть особенность. Вот мы сейчас только что говорили, с этого начали, что есть инструкция, как в такой чрезвычайной ситуации работать. Школа, насколько я понимаю, действительно сработала по этой инструкции. Боюсь, что если бы не это, то было бы гораздо больше жертв, если бы не были заперты кабинеты, забаррикадированы и всё остальное.

Но такой инструкции психологу я вам не напишу. И человек, который это напишет, сразу знайте, что это абсолютный халтурщик. У нас есть люди, которые знают ответы на все вопросы. Я не советую вам им верить.

А. Нарышкин ― Так всё — значит, проблема не решается. Я правильно понимаю?

Е. Бунимович ― Почему не решается? Как раз проблема решается.

С. Бунтман ― Решается. Но не так.

Е. Бунимович ― Есть целая система. Есть классные руководители, есть учителя. Они могут советоваться с психологом. У психолога создаётся круг ребят, которые вызывают у него особые опасения. Это и есть профессиональная постоянная работа. Но это не то же самое, что контрольная по математике, где легко проверить, решил ты квадратное уравнение или нет.

С. Бунтман ― Ну, я в основном читал (я не видел, не слышал) рассказы ребят по горячим следам. Это было там дословно передано — чувствовался какой-то невероятный нерв, с одной стороны, желание выговориться и такое, что тебя журналист спрашивает, и что-то в этом было для меня сомнительное. Стоит ли прямо по горячим следам? Я понимаю, что нам нужна информация, но стоит ли прямо по горячим следам ребята опрашивать? Не знаю.

С. Бунимович ― Во-первых, действительно надо спросить у него что-то, чтобы понять, что происходило. А вот что выводить его в эфир, в прямой эфир — это абсолютно другое. Потому что это влияет на восприятие… Знаете, меня профессионально такие моменты всё время задевали и задевают. Например, опять же, не в претензию, просто вот сейчас дважды было названо имя этого человека. А нужно ли всё время называть это имя?

С. Бунтман ― Вот вопрос. А с другой стороны, идентифицировать его как-то надо.

С. Бунимович ― Мы все хорошо знаем эти подростковые истории: ага, видите, он прославился на всю страну. Ага, каждый день называют его имя…

С. Бунтман ― Да, потом будет: а вы знаете, я с ним учился в одном классе!..

С. Бунимович ― Да-да. Это раз. И здесь я могу сказать, что если вас заставили говорить про эти организации, иностранные агенты, то, может быть, здесь тоже говорить как-то тоньше — «подросток, который совершил», а не имя. Это раз. Второе: я считаю, что в эфир ни в коем случае!

Вообще я могу вам сказать: знаете, чего только нет в моей жизни! Я даже считаю себя журналистом. Я помню, в Безансоне, когда была такая международная конференция, связанная именно с подростками, там в качестве примера того, как нельзя работать журналисту, показывали, к сожалению, нашу передачу…

Не буду называть автора, который совал микрофон женщине, которая только что потеряла ребёнка, и спрашивал, что она сейчас чувствует. И потом спрашивал ещё у брата, как он себя чувствует и так далее. Это показывали на международном уровне. Я испытывал большой стыд, потому что это была наша передача. И вот этот вопрос, понимаете: кто-то из них ради того, чтобы выйти в эфир…

Конечно, этого делать не надо. Но вот эти длинные двухчасовые программы, которые готовы трясти всё, что угодно, выводят всех ради того, чтобы отхватить хайпа, саморекламы, чего угодно, чтобы нас смотрели, лайков, а вовсе не вопрос того, зачем вы это делаете. И такого очень много. И в студию приводят. Вы сами прекрасно знаете: начинают выяснять про сексуальные домогательства, все эти дела. «Нет, расскажи!».

С. Бунтман ― Это для меня за пределами.

С. Бунимович ― Есть ещё очень важный момент. Кстати говоря, он относится и к подросткам в этой школе тоже. Для детей есть понятие вторичной травмы — когда долго расспрашивают. Ну, что-то произошло. Это может у него проскочить мимо сознания, через какое-то время он выправится. Но если его спрашивают в качестве свидетеля, особенно если он испытал при этом какое-то тяжёлое ощущение, то это фиксируется в голове гораздо страшнее. Это называется вторичная травма. Это тоже нужно понимать, когда вы разговариваете с детьми и подростками.

Но я не хочу давать инструкции. Я просто говорю о том, что есть. Понимаете, здесь у всех есть. Надо понимать, что это всё очень быстро меняется, к сожалению. Вот чего действительно не было — рассказываю я Алексею, который у нас выполняет роль подростка…

А. Нарышкин ― Ну спасибо вам!

С. Бунтман ― Бедный Нарышкин!

А. Нарышкин ― Это называется эйджизм.

С. Бунимович ― Я могу сказать, что не было закрытых школ — это правда. Школы были открыты. Я лет 20 назад настаивал, говорил, что уже во всём мире, не только у нас, были теракты — вы это помните. Я говорил: «Всё, закрываем!». И мне один директор — прекрасный, замечательный, великий директор, если хотите, говорил: «Да я никогда не закрою свою школу! Двери школы всегда должны быть открыты!».

И я всё понимал. И весь его опыт уже очень пожилого человека говорил это. Но я его понимал и говорил: «Дорогой мой, я тебя очень люблю, но придётся закрывать. Другое время».

Могу сказать, что заборы вокруг школ в Москве не так просто было поставить. Правда, по другой причине, я могу вам сказать. Потому что долгое время отсутствие заборов позволяло оттяпать от школы кусочек во имя коммерческой застройки. Поэтому я долгое время не мог понять, почему вокруг этой школы никак не построят забор. Потому что когда уже есть забор, подвинуть его гораздо труднее. Потом, наконец, построили заборы.

Потом, наконец, ввели эти ЧОПы. Это всё этапы этих лет, это не такое дальнее время. Ввели эти охранные ЧОПы, но это были не ЧОПы, а чёрт знает что! Они в школе ночевали, они в школе пили — я уж не говорю про всё остальное, что там происходило.
И вот сейчас уже, слава богу, какой-то следующий этап, когда есть видеонаблюдение, когда есть эти тревожные кнопки, когда ЧОПы работающие в школе, всё-таки сертифицируются. По крайней мере, в Москве — за всю Россию я в данном случае не могу сказать. Когда у них есть какой-то контроль, тренировки и так далее. То есть на какой-то уровень это вывели. Но сказать, что от этого ничего не может произойти, я, конечно, не могу.

С. Бунтман ― Евгений Абрамович, всё-таки ЧОПы или Росгвардия, полиция?

С. Бунимович ― Здесь тоже есть два разных вопроса. Первый — психологический. В Нью-Йорке, когда я, помню, впервые увидел эти школы, где охранники сидят во всеоружии и так далее, на меня, советского учителя, это производило шоковое впечатление. «Мы куда идём вообще? В казарму, в тюрьму или всё-таки в школу?». Но сейчас я могу сказать, что я думаю, что этот вопрос надо очень серьёзно обсуждать. Я могу сказать, что я пытался понять, почему, собственно говоря, не Росгвардия, не полиция — ну, кто-то из силовых ведомств. Ответ довольно печальный: речь идёт о том, что это гораздо дороже. ЧОПы дешевле…

А. Нарышкин ― Это не укладывается в голове, подождите. Я просто видел вчера эти цифры, и сегодня продолжаю. По-моему, Ройзман, который получил сейчас 9 суток ареста (его уже отправили в спецприёмник), как раз эти цифры публиковал. У нас примерно получается в стране сопоставимое количество росгвардейцев и учителей, гораздо меньше психологов, и при этом росгвардейцы где угодно, только не в школах. И как это собрать и увязать?

Наверное, росгвардейцы должны что-то защищать, но мы почему-то видим росгвардейцев в этой всей амуниции только на митингах. Они там разгоняют людей, в том числе подростков. Почему они не охраняют школы? Почему вообще встаёт вопрос о том, что это дорого? Им же платят! Госдума обсуждает бюджеты, в конце концов. В том числе на эту структуру.

С. Бунимович ― Вы совершенно правы. Но на самом деле это, конечно, не так. Это действительно то, о чём мы говорим. Потому что нам, например, трудно было сделать даже это. Ведь понимаете, ЧОП должен быть связан со всеми этими структурами, кто приезжает сразу. Даже наладить эту связь в наших условиях не всегда было просто. Сейчас это попроще.

Я считаю, что, конечно, почему нет? Конечно, это вопрос приоритетов. Мы в конституции в очередной раз записываем, что у нас дети… Кто они у нас? Какой приоритет? Если они приоритет, значит, там и должна быть, прежде всего, максимальная охрана.

С. Бунтман ― А вот скажите, как они должны быть подготовлены? Ведь не может же быть, что завтра я на митинге, а сегодня я охраняю школу. Это немножко разные функции. Должна быть, наверное, специальная подготовка у людей, которые охраняют школы.

С. Бунимович ― На самом деле специальная подготовка идёт даже у этих нынешних ЧОПов: их и проверяют, и, соответственно, объясняют им с точки зрения психологии, с точки зрения того, что они могут, что они не могут. Это всё есть. И переподготовка тоже есть.

Но я вам приведу другой пример — к вопросу о приоритетах, о которых только что говорили. Конечно, вопроса соцсетей мы ещё не касались, но он, безусловно, находится здесь, где-то рядом. Могу сказать, что первое время, когда стали появляться вот эти тяжёлые, опасные сайты, связанные с суицидом, наркотиками и так далее, я, как детский омбудсмен, обращался в полицию. И честно говоря, они сначала смотрели на меня круглыми глазами. Они не понимали, что делать дальше. Они не умели с этим работать. Теперь, через какое-то время, я увидел людей, которые умеют с этим работать.

С. Бунтман ― А что значит «умеют»?

С. Бунимович ― Люди, которые пришли из того же, не знаю, ВТУ, МКА и так далее, то есть профессионалы в области информации, больших данных и так далее. Вопрос только другой: чем они сегодня занимаются? Видимо, не по собственной инициативе — им же поручают. Они пытаются найти криминал и компромат там, где его найти очень трудно (то, о чём только что говорил Алексей, только в другом варианте), или им действительно надо бы заниматься вот этим?

Понимаете, то есть это действительно проще, потому что если подросток начинает изучать, как делать взрывные устройства, как стрелять, он одновременно начинает что-то там искать. Это же всё существует в интернете. Это всё можно отследить, если он заходит на все эти сайты. Как раз это действительно опасно. И как раз с этим уже могут работать наши, так сказать, соответствующие силовые структуры.

И это очень серьёзный вопрос: чем они заняты? Почему сегодня, когда он может увидеть — у этого подростка это же тоже было — вот сразу подать сигнал. Мы прекрасно знаем, что в других случаях они умеют находить даже то, чего там нет — если, например, перепостили «Эхо Москвы», это уже криминал.

С. Бунтман ― Нет, Евгений Абрамович, найти, что ты ищешь конкретно, гораздо легче, чем найти, что происходит на самом деле.

С. Бунимович ― Согласен, легче. А самое главное, мы только что говорили про рейтинги школ. Я в этом хуже разбираюсь, но, наверное, тоже интересно посмотреть, за что там премируют. За то, что вычислили подростка, который действительно занимается чёрт знает чем или ушёл в какую-то радикальную секту, или то, о чём мы сейчас говорим?

Это совершенно серьёзная история. И это можно делать. Вот когда мы говорим, что можно делать превентивно — вот это можно делать. Вот только что сказали, что у него уже были какие-то в мозгу… в ваших новостях это было сказано. Но это же произошло уже год назад! Почему он не был на соответствующем учёте?

А. Нарышкин ― Простите, пожалуйста, а следить, в том числе, за социальными сетями должен конкретный дядя в погонах? Может быть, тот же самый росгвардеец, который будет совмещать, или учителя и психологи? Если помните, как раз на фоне протестов в январе были сообщения о том, что педагогов действительно чуть ли уже не обязали смотреть, мониторить, как там, что пишет ваш конкретный ученик у себя в пабликах, на своей странице и так далее. Кто должен этим заниматься?

С. Бунимович ― Никто сейчас не обязывает учителя, классного руководителя сидеть и отслеживать все соцсети. Всё должно быть на уровне здравого смысла. Вот я вам рассказал про этот случай, например, закрытого подростка. Но если я учитель, который тревожится, или психолог, который видит, что есть какие-то сложности, то, естественно, можно посмотреть, если там есть какая-то возможность, открыты какие-то его позиции.

Они часто очень открыты, потому что подростки, кстати, любят себя показывать. Это тоже такой важный момент. Но это, естественно, просто профессиональная работа полиции и вообще всех наших следственных органов — отслеживать именно вот эти вещи. Это, конечно, не значит, что обязательно что-то произойдёт.

А. Нарышкин ― Вот они сейчас послушают, потом пойдут в Госдуму, принесут законопроект и скажут: «Сам Бунимович, педагог с большим стажем, сказал, что нам нужно внимательнее следить за сетями». И им ещё бюджетов накидают на их деятельность, на всякие центры «Э».

Е. Бунимович ― Они и так имеют бюджеты. Вопрос в том, что они отслеживают в сетях? Вопрос заключается в том, что ничего. Правильно, именно поэтому. Кроме того, что я всю жизнь преподавал в школе, писал учебники и так далее, я всё-таки нахожусь в Думе. Потому что какие-то вопросы требуют уже общегосударственных решений. К сожалению, пока они направлены в другую сторону.

Вы видели, что этот парень прошёл по городу не знаю сколько с этим самым оружием, которое хорошо читается и видится. И никто его не увидел. А когда я на следующий день после того, как разлили эту гадость в «Новой газете», приехал в «Новую газету», нюхал там, был у редактора Дмитрия Муратова, и сам даже в маске всё равно всё это прекрасно чувствовал.

Как видите, там у них видеонаблюдение — но никто не нашёл. Здесь никто не нашёл. А в других случаях находят. У меня в моём округе людей, которые вообще никуда не ходили — ну, ходили когда-то куда-то, и поэтому на всякий случай с ними занимаются.
Знаете, как известно, катафалк не резиновый. Понимаете, если они занимаются этим, если они ходят по людям, которые когда-то где-то что-то ходили, то они не будут заниматься другим. Потому что они не могут заниматься всем сразу. И здесь вопрос приоритетов.

С. Бунтман ― Ещё и вот эта безобразная работа по придумыванию всяких преступлений — она дисквалифицирует профессионалов, которые должны заниматься делом!

Е. Бунимович ― Конечно. Кто-то дисквалифицирует, кто-то уходит. Это тоже так, потому что я тоже это видел — как эти профессионалы, которые пришли действительно заниматься наркотиками, суицидами и всеми этими серьёзными вещами…

С. Бунтман ― А их заставляют, в общем-то, заниматься ерундой. Скажите, пожалуйста, Евгений Абрамович, здесь есть ещё одна проблема — это буллинг, в общем-то, тайные преследования одного из учеников, двух учеников. Сколько мы этого всего видели, ощущали и знаем во все времена. Вот здесь что делать? Потому что это растёт как у Кинга в «Иногда они возвращаются» — вот эти преследования. Когда человек годами носит в себе жажду мести.

Е. Бунимович ― Во-первых, хочу сказать, что… Вот передо мной что-то деревянное. Я могу сказать, что сейчас всё-таки меньше таких радикальных историй, связанных с буллингом, чем в какой-то период лет 5-7 назад. То есть, потому что хотя бы посмотрели в эту сторону. Для того чтобы решать проблему, её надо хотя бы обозначить. Хотя бы сказать, что она существует.

Мы, видимо, не уйдём от соцсетей. С одной стороны, сегодня гораздо легче отслеживать этот самый буллинг, потому что он так или иначе чаще всего вылезает в соцсети. Потому что они там просто живут в основном. С другой стороны, это вызывает совершенно новый феномен, который, в общем-то, ещё даже не очень не то что изучен, а непонятно, что с ним делать. Как мы знаем, есть очень много демонстративного буллинга.

Это поразительная история, которая, в общем-то, наверное, в голове нормального взрослого человека трудно укладывается. Потому что они фактически выкладывают в интернет на себя обвинительное заключение. То есть разобраться в этом не так просто. Что с этим сделать, тоже не так просто. Но отследить это возможно — вот что я хочу сказать. Если они сами демонстративно выкладывают, то можно отследить истоки.

Как бороться с буллингом? Я не буду сейчас вам рассказывать в течение, опять же, очередных двух минут. Есть очень много материалов, очень серьёзных. Очень трудная история — очень разный бывает этот буллинг. Я всё время с этим сталкивался. Здесь есть многое, что многие родители не хотят знать.

Мы проводили исследования. Ну, не мы проводили — я заказал, как омбудсмен университета, а университет проводил исследование по поводу именно буллинга. В общем-то, среди родителей о таких случаях знают примерно в 2 раза меньше, чем среди детей.

Что одинаково: если ребёнок пришёл домой, и у него порвана куртка, допустим, или что-то ещё в этом духе, или синяк под глазом, то одинаково — у родителей и детей получаются одинаковые проценты. А всё, что связано с таким буллингом, который мы знаем сегодня — травля в соцсетях, вот это родители знают очень плохо. К сожалению. В последнее время, мне кажется, хоть в какой-то степени речь об этом всё время шла, и поэтому стали немножко больше об этом говорить.

А. Нарышкин ― А кто тогда должен следить за этим буллингом? Кто должен помочь ребёнку как-то сориентироваться? Должны ли это быть родители или те же педагоги и психологи?

Е. Бунимович ― Алексей, прежде всего вы, как родитель. Вы должны, во-первых, это увидеть, почувствовать. Если ребёнок, подросток общается в своей семье… У нас, к сожалению, есть статистические данные, что отцы, кстати, общаются с ребёнком ежедневно, если не считать «Какие отметки получил?» и так далее — по-моему, примерно 8 минут в день. Надо общаться, надо разговаривать, надо смотреть.

А. Нарышкин ― Мы говорим про доверие.

Е. Бунимович ― Да, конечно. Потому что даже наши представления, особенно наших отцов: ну чего, заработал, накормил, одел, купил ботинки, форму, ещё что-то, сдал в школу — в камеру хранения, получил в 11 классе. Всё нормально. Понимаете, вот это и есть то, что абсолютно не соответствует времени, в которое мы живём. Но поскольку мы сами учились в другие времена, то эту модель мы переносим в сегодняшний день, а она сегодня не работает.

Да, родитель — это первый человек, который может это заметить. И эту обязанность никто не снимал. Поверьте, когда ко мне приходили и приходят родители, когда уже очень тяжёлая ситуация, я начинаю им рассказывать про какую-то возрастную физиологию, про подростковые особенности и так далее. Надо сказать, что женщины как-то внимательнее слушают. А мужчины говорят: «А что, я всё это должен знать вообще? Что, я должен читать книги по возрастной физиологии?». Когда начинаешь говорить: «Да»… Вот вы сейчас, Алексей (и кстати, Сергей тоже), сидите за компьютерами. Я не уверен, что Сергея учили в школе компьютерам.

С. Бунтман ― Нет, не учили. Тогда это был такой огромный шкаф с бобинами. Знаете?

Е. Бунимович ― Да, знаю, конечно, я же на мехмате учился. И вот я хочу сказать, что когда у вас у обоих появились дети — это что, менее важно? Конечно, всё это нужно. Конечно, да, нужно быть профессиональным родителем.

С. Бунтман ― Да, я считаю, что это важнее всего. Но Евгений Абрамович, вам наверняка говорили тысячу раз, что «они сейчас такие». «Как я с ним буду разговаривать, если он всё время торчит в своём девайсе, в своём смартфоне? А если я у него отбираю, то он ещё и обижается». Я думаю, что вам часто говорили такое.

Е. Бунимович ― Отвечаю вам, уважаемый родитель Сергей Бунтман. Я хочу вам сказать, что если вы отбираете, то вы тоже не читали и не знаете вообще, что вы делаете. Потому что во многих случаях такая зависимость от компьютера ещё тяжелее и опаснее, чем зависимость от суицидов, наркотиков и всего остального. Кстати говоря, игромания — одна из самых опасных зависимостей, которая очень часто связана именно с компьютерами.

Значит, когда вы просто отнимаете, вы чаще всего наносите тяжелейшую психологическую травму ребёнку. И ещё при этом смеётесь, насмехаетесь и не понимаете, что вы наносите эту травму. Вы когда отбираете, хоть понимайте, что вы делаете.

А. Нарышкин ― Тогда как правильно отнимать? Или что делать?

С. Бунтман ― Целая наука, целая стратегия.

Е. Бунимович ― Отвечаю, папа Алексей Нарышкин. Значит, когда я ходил в походы, в поездки в Питер с ребятами, я говорил: «Значит так, кто не может во время каникул не стоять в подворотне, не курить и не пить, оставайтесь здесь. А мы поехали в Питер». Поэтому вы тоже не можете просто ему сказать: «Всё, отбираю и всё». Вы потратьте часть своей мозговой деятельности на то, чем его заинтересовать, что с ним делать.

А. Нарышкин ― Заменить, какие-то альтернативы.

Е. Бунимович ― Понимаете, что ему предложить в ответ? Ещё одновременно можно я своим коллегам-депутатам скажу то же самое. Я скажу: Уважаемые депутаты! Перестаньте только бесконечно запрещать. Вы только этим и заняты последние годы. Так не бывает! Это путь в никуда.

И поэтому я хочу сказать: это не значит, что не надо запрещать. Надо ограничивать, в том числе, игры в компьютере. Но когда-то и поиграйте с ним в этот же компьютер. Это уже другая история, между прочим. Это уже будет другая игра — ролевая. Найдите что-нибудь другое. Есть развивающие игры, в конце концов. Попробуйте говорить на его языке. Это не значит, что обязательно надо материться.

С. Бунтман ― Нет, ни в коем случае не прикидываться, что ты умеешь.

Е. Бунимович ― Да, не прикидываться. Не надо, задрав штаны, бежать в комсомол. Но хотя бы понять. Не плевать сразу, что если это другая музыка, то всё — то ли дело была Клавдия Ивановна Шульженко. «А что ты слушаешь?».

С. Бунтман ― Вообще, мне кажется, надо больше слушать, чем визжать.

А. Нарышкин ― Уже в нескольких источниках, от нескольких людей с разным статусом — государственным и просто политическим, лишь бы потрепаться — услышал упрёк, что нет государственной идеологии. Вот нет государственной идеологии, государство на широком уровне не заботится о детях, ничего им не предлагает. И поэтому вот мы имеем то, что мы имеем.

Е. Бунимович ― Знаете, что самое печальное для меня в этом смысле, самое личное? Что я это услышал от уполномоченного по правам ребёнка Татарстана. Я хочу сказать в данном случае своей коллеге, что у нас есть масса людей, которые за деньги занимаются любовью к родине. Любовь за деньги — вообще очень опасная вещь, но тем не менее. И вот они за очень большие деньги разрабатывают идеологию…

Мне кажется, что уполномоченный по правам ребёнка (хочу я сказать коллеге) всё-таки больше должен заниматься другим. Идеология — не наш вопрос. Наш вопрос другой: что произошло с этим конкретным ребёнком? Уполномоченный по правам ребёнка, что случилось в его жизни? Почему так произошло? Если это социальная история, то до чего дошло, где вы пропустили? Если это история медицинская, тогда тоже — как это произошло? Почему никто этого не заметил? Вот чем должен заниматься уполномоченный по правам ребёнка. А не тем, что если бы этому подростку кто-нибудь спустил государственную идеологию, то тогда не произошло бы то, что произошло. Надо всем заниматься профессионально, и всем заниматься своим делом!

С. Бунтман ― Евгений Абрамович, спасибо вам большое! Евгений Бунимович в программе «Персонально ваш». Мы сегодня скорбим вместе с Татарстаном, который объявил официальный траур.





ОТЗЫВЫ ЧИТАТЕЛЕЙ

Учителя подчас сами унижают детей. Соболезнования родителям. Трагедия страшная.
________________________________________

Если ничего нельзя говорить — значит всё будет замалчиваться. Надо всё уравновешивать.
________________________________________

Моя сестра училась в школе в 80-е годы, с ней в классе учился мальчик, который на уроках мог начать швырять парты и кидаться на учителя с поднятым над головой стулом! Вот вам и советская школа! Дебики всегда были не зависимо от времени…
И это чудовище потом таких делов наворотило и очень плохо закончило. А мама его любила…
________________________________________

Школы, учителя, психологи, психиатры, всех вспомнили. А где родители, семья? Он что, сирота? Почему не говорят, из какой он семьи? Где-то вскользь упомянули, что его отец бывший ФСБшный начальник… Информации нет…
________________________________________

Потому что придётся поднимать тему, что вместо просвещения родителей —пропагандистский угар! Родители скажут, что мы не педагоги, мол, делали всё как понимали!..
________________________________________

Поэтому и молчат, что ФСБшный отец.
________________________________________

Мне 60 лет. У нас в классе каждый день были драки между детьми, а учителя на это не обращали никакого внимания.
________________________________________

А школа что, даже через 3 года несёт за него ответственность? Что этот Стрелок делал всё это время, и почему его не забрали в Армию? Он что, сынок прокуроров? Кто его родители?
________________________________________

Иногда так бывает, что никакой глубинной причины нет. Парень, похоже, просто съехал с катушек. Вместо того чтобы всё запрещать, всё огораживать и везде расставлять росгвардейцев, нужно больше интересоваться людьми, их проблемами, просто разговаривать хотя бы…
________________________________________

В общем, беседа получилась странная и некоструктивная! Зачем в эфире считаться, кто, кому, чего должен и кто крайний? Уровень озлобленности и предвзятости даже здесь высок! что говорить о тех, кто смотрит ТВ? Вечная фраза "я вам что должен?" используется повсеместно. А главные цели педагогики — ВОСПИТАНИЕ, обучение и (только потом) образование! Каждый учитель — психолог (2 года психологии школьников в институте дают право и накладывают ответственность!). Школьный психолог как единица нужен только для разрешения проблемных ситуаций!

Цель школы — не допустить эти самые ситуации! Всегда в школах была насыщенная ВНЕКЛАССНАЯ жизнь (чтобы хоть как-то попытаться открыть, узнать, понять, развить ребёнка), которой теперь нет вовсе! Один патриотизм и тот для галочки! ДА, это сложно и часто бывало непонимание, но это школа, это формирование личности и это крайне важно. Запретить просто, разобраться сложно, но необходимо, а администрация и власть предпочитают запрещать.

Ученики, учителя, родители — все привлекались к проведению огоньков, дискотек и прочего, теперь этого ничего нет (я про Москву)! Школьный двор пустой — даже погулять после школы детям не дают! Был бы заинтересованный учитель или администрация и в футбол играли бы и во что угодно, но бюрократия! Да, время изменилось, хочешь с детьми контактировать — иди в интернет, в соцсети, в онлайн игры, веди за собой! Представляете, если учитель в стрелялках свой взвод до победы доведёт?! НО если администрация узнает — не факт, что поймут. До идиотизма довели охрану — нам в 11 классе в школе не разрешают фотоальбом отснять — запрещено! Ну, бред же!
________________________________________

Всё верно, но Вы не заметили самого главного — убийца не был школьником! И ВСЕ эти рассуждения про психологию школьников, и т.д. и т.п. — просто ПОДМЕНЯЮТ тему ЛИБЕРАЛИЗАЦИИ РЫНКА "охотничьего" оружия!
________________________________________

Евгений Абрамович абсолютно прав — должна исправно функционировать СИСТЕМА образования и воспитания, в которой и классные руководители, и преподаватели должны обладать основами психологической подготовки, уметь "выловить" нестандартное поведение и передать такого подростка психологу, который уже на основе более глубоких профессиональных знаний принимает решение о дальнейшей работе с ребёнком.
________________________________________

И что, ваш Росгвардеец будет отстреливаться от нападающих на школу при помощи автомата? Сделайте хотя бы ЛЕСТНИЦЫ, чтобы можно было детям вовремя выскочить из ЭТОГО ПРОКЛЯТОГО КЛАССА! Лестницы из каждого Класса на улицу или общий Балкон.
________________________________________

Дети не живут в вакууме, они — это зеркальное отражение процессов, происходящих в обществе.
________________________________________

Демократизировать общество, не врать, чтобы не было у детей когнитивного диссонанса между правдой жизни и тем, что вбивают им в голову.
________________________________________

Что Вы хотите сказать? Больное общество? Общество со скрепами? Общество под руководством прозорливых руководителей? Записать в иноагенты и точка! Ишь ты, сомневаешься? Быстро в экстремисты попадёшь!
________________________________________

Установление госидеологии в государстве — обычное требование фашистов — они не могут без неё жить. Фашисты в демократической стране всегда стремятся к двум целям: подмене демократии её дефективным вариантом (народной, социалистической, арийской, суверенной и т.д.) и введению госидеологии и её верховенства над демократической конституцией страны.
________________________________________

А в освещении подобных трагических событий ни в коем случае нельзя подробно освещать детали, играть на низменных инстинктах аудитории, смакуя "кровищу" и "вот он, злодей", зарабатывая гнусный по сути рейтинг.
________________________________________

Глубоких истин ушло время, и даже самоочевидные вещи под запретом! Рыба гниёт с головы!..
________________________________________

На школу напал террорист. Вместо того, чтобы забрать его в армию, ему, безработному, кто-то дал большие деньги на покупку оружия, научили изготавливать взрывное устройство. С учётом этого ведущие и гость эфира заболтали тему — всё время обсуждали недостатки школьного воспитание. Или была такая для них установка провести эфир в этом ключе?
________________________________________



ПРИЛОЖЕНИЕ:
КОММЕНТАРИЙ АНТОНА ОРЕХА

Давайте скажем честно: трагедия в Казани — не последняя. Массовая стрельба в школах, торговых центрах и вообще в людных местах — это современная разновидность зла, которая пришла к нам, как вирус и мы будем с ней жить, как живём в обществе, где есть убийства, грабежи или тысячи погибших в ДТП.

Америка получает такие удары регулярно. Россия — слава богу, гораздо реже. Но получает, и будет получать.

Я не предлагаю смириться — наоборот! Мы должны понимать, что если такие трагедии не единичны и нам придётся иметь с ними дело, то мы обязаны к ним готовиться и всеми способами пытаться снизить риски, затруднить этим безумцам задачу и максимально защитить детей и защититься самим.

И мне не нравится реакция всех разновидностей власти. У них было время, чтобы что-то придумать. У них было почти три года, после того, как в керченском колледже из такого же ружья 18-летний парень расстрелял два десятка человек. Что сделано?
Казань не Москва, там нет такого количества камер повсюду, но убийца всё равно попал в объективы и мы видим, как спокойно он шёл по городу с оружием, не скрываясь. Где технология распознавания лиц, где моментальная реакция на вооружённого человека, тем более что он шёл в направлении школы? И тогда зачем все эти камеры и технологии?..

Опять разговоры про введение смертной казни. Как угроза смертной казни помешает стрелку, который, так или иначе, сошёл с ума? Предлагают ужесточить оборот оружия. Но какой в этом смысл, если вы можете не просто элементарно купить липовую справку, но даже в официальном медучреждении никакого реального осмотра нет и вы, по сути, всё равно эту справку покупаете? И не важно, для чего — для владения оружием, для вождения автомобиля или даже для осуществления преподавательской деятельности…

Предлагают выдавать разрешение на оружие с 21 года. Да у нас в 18 лет в армию призывают, где уже оружие выдают и учат стрелять!

Система заточена не на обеспечение безопасности, а на обеспечение самой себя. По стране сотни дел об экстремистах, весь экстремизм которых состоял в лайках, картинках и перепостах. Идут громкие процессы над организациями, которые контролировали провокаторы в погонах, которые потом за эти провокации на эти погоны получат дополнительные звёздочки, ФСБ отчитывается о пресечении сотен неведомых преступлений с участием сотен неведомых террористов…

Но однажды дело доходит до конкретной ситуации, и что мы видим? Как десятки профессионалов часами штурмуют дом пенсионера в Мытищах, который у себя скопил целый арсенал. Или как тинэйджер распространял в сетях реальные угрозы, фактически объявлял о будущем преступлении — и никто им не заинтересовался.

Потому что выявлять настоящих преступников и экстремистов — сложно и неинтересно. А гнать статистику ради галочек, бюджетов и наград — приятно и легко. Поэтому следующая трагедия — лишь вопрос времени. Зато уже есть отличный повод что-то запретить и ужесточить…



ИСТОЧНИК

ИСТОЧНИК

ИСТОЧНИК

ВЕДУЩИЕ: Сергей Бунтман, Алексей Нарышкин

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие новости  другие новости   
Дополнительные ссылки

ТЕМЫ:

  • Власть (0) > Образование (0)
  • Власть (0) > Показуха (0)
  • Власть (0) > Бюрократизация (0)
  • Власть (0) > Грабёж (0)
  • Интересное (0)
  • Общество (0) > Молодёжь (0)
  • Яблоко (0)
  • ПУБЛИКАЦИИ:

  • 29.11.2021 - ЗЛОВЕЩАЯ ТЕНЬ ПИОНЕРА-ГЕРОЯ ПАВЛИКА МОРОЗОВА
  • 29.11.2021 - ОТВЕТ ДМИТРИЮ БЫКОВУ
  • 28.11.2021 - ЗАГРЯЗНИТЕЛИ РАДЫ
  • 28.11.2021 - «Я ЗДЕСЬ ВЛАСТЬ»
  • 28.11.2021 - ОБРАЩЕНИЕ ДЕПУТАТА ГОСДУМЫ ШАРГУНОВА В ГЕНПРОКУРАТУРУ
  • 27.11.2021 - РАЗГОВОР ГРИГОРИЯ ЯВЛИНСКОГО С АЛЕКСАНДРОМ ГНЕЗДИЛОВЫМ
  • 27.11.2021 - НА ПУТИ К КАТАСТРОФЕ
  • 27.11.2021 - «ДЕЛО ВРАЧЕЙ» XXI ВЕК
  • 26.11.2021 - РЕШЕНИЕ БЮРО ПАРТИИ «ЯБЛОКО»
  • 26.11.2021 - НА НАШИХ ГЛАЗАХ РАСТОПТАНА ЧЕСТЬ РОССИИ
  • 26.11.2021 - МЕЧТА О ДЕМОКРАТИИ
  • 25.11.2021 - КОВИДНЫЙ КЛУБОК
  • 25.11.2021 - ОЧЕНЬ ДРУГАЯ РОССИЯ
  • 25.11.2021 - ИНФОРМАТОРУ И ИСТЯЗАТЕЛЯМ ГРОЗЯТ ОДИНАКОВЫЕ СРОКИ!
  • 24.11.2021 - ФИНАНСОВАЯ ПОМОЩЬ «НУЖДАЮЩИМСЯ» МИНИСТРАМ
  • Copyright ©2001 Яблоко-Волгоград     E-mail: volgograd@yabloko.ru